Среда, 1 ноября 2017 г.

Праведник не только уклоняется от зла, но и творит добро

«…вокруг полны были глаз» (Иез. 1:18).

Тела животных «…вокруг полны были глаз», так как они со всех сторон осматривают себя. Необходимо знать, что часто обращая внимание на одни предметы, мы оставляем без внимания другие; и куда мы не обращаем внимание, там, без сомнения, не имеем глаз. Ибо, по свидетельству Евангелия, мы знаем, что говорил тот фарисей, который вошел в храм помолиться. Он говорит: «…Боже! благодарю Тебя…» (Лк. 18:11). И он правильно благодарил Бога, от Которого получил те блага, которые совершил. Но он еще добавляет: «…что я не таков, как прочие люди, грабители, обидчики, прелюбодеи, или как этот мытарь: пощусь два раза в неделю, даю десятую часть из всего, что приобретаю» (Лк. 18:11-12). Вот фарисей имел око для воздержания, для милосердия, для прославления Бога, но не имел ока для хранения смирения. И что пользы в том, что почти весь город бдительно охраняется от нападений врагов, если оставляется один открытый проход, через который легко может войти в него враг? Что пользы в страже, которая стоит почти повсюду, когда врагам открыт целый город небрежением об одном месте? Фарисей же, который выполнял посты, отдавал десятины, воссылал хвалы Богу, бодрствовал, как бы, на страже своего города почти со всех сторон. Но, поскольку, он оставил без внимания один проход в свое сердце для гордости, то и пропустил врага там, где небрежением закрыл око. Итак, поскольку сердца святых повсюду бодрствуют, осматривая кругом самих себя, и во всяком деле пребывают в страхе и опасении, дабы, или не учинить зла, или не опустить заповеданного добра, или, после совершения добрых дел, не возгордиться в своих помышлениях, не учинив тем самым более тяжкого греха, и, чем более внешне другим кажутся праведниками, чтобы не согрешить втайне, они «…вокруг полны были глаз».

Еще надо знать, что в древнем переводе не говорится: «…вокруг полны были глаз», а говорится: «…и плеща их исполнена очес…». Эта мысль еще более назидает наш разум. Ибо то, что пред лицом, часто сохраняют даже грешные люди. Но о праведных мужах говорится, что они имеют глаза на плечах, потому что наблюдают за собой даже в том, что обычно другим не видно. Следовательно, усматривающие сокровенное и оберегающие себя от недозволенного, действительно имеют глаза на плечах. Впрочем, это можно разъяснить и иначе, поскольку находящееся перед нашим лицом мы видим, а плеч своих, видимых другими, мы сами видеть не можем. Поэтому, святые мужи тщательно осматривают себя в том, в чем могут быть осуждены другими, и, исследуя в себе сокрытое, верно видят себя глазами ближних, как бы нося на своих плечах свет.

«И вид этих животных был как вид горящих углей, как вид лампад…» (Иез. 1:13).

Вид животных уподобляется углям горящего огня и лампад. Ибо как тот, кто прикасается к углю, от него загорается, так и тот, кто имеет частое общение со святым мужем, от частых встреч с ним, от общения, от примеров его дел, начинает воспламеняться любовью к истине, удаляться от мрака своих грехов, сильно желая света и пламени истинной любви, тогда, как прежде, насколько он был холоден, настолько же был мертв по своему нечестию. А лампады распространяют свой свет вокруг и, находясь на одном месте, проливают свет на окружающее. Поэтому, кто силен духом пророчества, словом учения, благодатью чудес, того мнение светит далеко и обширно, как лампада; и слушающие его благие наставления, через них пробуждаясь любовью к Небесному, тем самым зачинают в себе добрые дела, как бы освещаясь светом от этих лампад. Итак, поскольку святые мужи некоторых, находящихся вблизи их, воспламеняют любовью к Небесному Отечеству, как бы через соприкосновение с ними, то они угли. Но, поскольку, некоторым, находящимся вдали, они светят, указывая путь, чтобы те не упали во тьму греха, то они лампады. Различие между углями и лампадами состоит в том, что угли хотя и горят, но не прогоняют тьмы в том месте, где лежат, а лампады, светом пламени прогоняют лежащую вокруг них тьму.

Кроме того, надо заметить, что есть много святых, столь простых и сокровенных, скрывающихся в безмолвии в уединенных местах, что их жизнь едва ли может быть известна другим. Итак, кто же они, если не угли? Хотя по горячности духа они имеют жар, но не имеют пламени для примера. Они не разгоняют греховной тьмы в сердцах других, потому что решительно не хотят, чтобы их жизнь была известна. Для самих себя они разжены, но своим примером другим не светят. Но те, кто и примеры добродетелей являют, и своей жизнью и учением показывают идущим свет доброй деятельности, по справедливости называются лампадами, потому что и горячностью желания, и пламенем слова разгоняют тьму заблуждений в сердцах грешников. Итак, кто в сокровенности живет хорошо, но не содействует взрастанию других, тот уголь. А кто, будучи поставлен для того, чтобы показать другим пример святости, показывает в себе свет праведности, тот лампада, потому что и сам в себе горяч, и другим светит.

 


 

Четверг, 2 ноября 2017 г.

Действие святых всегда исходит из намерения быть угодным Богу

«…вокруг полны были глаз» (Иез. 1:18).

Четыре животных, увиденных пр. Иезекиилем (см. Иез. 1:5), обозначают всех совершенных. А тела животных описываются «…вокруг полны были глаз» потому, что действия святых рассматриваются ими со всех сторон, чтобы, сильно желая добра, по неосторожности не совершить зла. И так как это не бывает легко, то ум святых бдительно наблюдает, чтобы перед их очами зло не скрывалось под видом добра. Итак, жизнь святых – есть жизнь осмотрительная, чтобы она была не настолько свободна, чтобы возгордиться, ибо гордость часто проявляется в словах, и чтобы свою чистоту явно не показывать; но, в тоже время, чтобы в смирении не дойти до робости, когда страх будет стеснять дух и человек не решается говорить правды, однако же, притворяется, будто в своем робком помышлении имеет смирение.

Кроме того, жизнь святых не настолько бережлива, чтобы доходить до скупости, потому что скупость, большей частью, желает казаться бережливостью, чтобы считаться справедливостью и необходимостью в глазах имеющего блага, но не желающего милосердно разделить их с нуждающимся ближним. В тоже время, жизнь святых не настолько милосердна, чтобы доходить до расточительности, потому что иногда расточительность хочет казаться милосердием. Ибо, одно дело подавать ближним необходимое по ревности к благочестию, а другое – расточать имение без ожидания Небесной награды. Итак, что делается, то надо исследовать по тому корню намерения, по которому оно будет рассматриваться на суде Творца. Поэтому Сам Творец и говорит: «…итак, если око твое будет чисто, то и все тело твое будет светло…» (Лк. 11:34). «Оком» Он называет именно намерение, а «телом» – действие. Потому что, если наше намерение будет перед Богом чисто, то на Его суде наше действие не будет темным. Итак, поскольку святые мужи неусыпно бдят, чтобы со всех сторон осматривать себя и везде оберегать, чтобы не пожелать зла, или не совершить его под видом добра, то есть, чтобы обманувшись не допустить в себя пороков под видом добродетелей, то они имеют тела, описанные как «…вокруг полны были глаз», потому что всякое их действие и наполняется, и оберегается вокруг их предусмотрительной заботливостью.

Поэтому ап. Павел, когда желал, чтобы коринфяне сжалились над некоторым кающимся о совершенном преступлении, говорит: «…ибо и я, если в чем простил кого, простил для вас от лица Христова, чтобы не сделал нам ущерба сатана, ибо нам не безызвестны его умыслы» (2 Кор. 2:10-11). Если нужно было пощадить, то почему знаменитый учитель по такому смирению соглашается с волей учеников так, чтобы не казаться разделенным, ни ему с учениками, ни ученикам с ним в деле сострадания, если не потому, что он заботливым оком предусмотрительности обращает внимание на то, что часто, когда один дарит, другой гневается. И разве это жертва милосердия, когда она приносит разногласие с ближним? Поэтому апостол правильно говорит: «чтобы не сделал нам ущерба сатана, ибо нам не безызвестны его умыслы». Ибо сатана обыкновенно насылает зло на вздорное сердце именно оттуда, откуда усматривает, что его ближний по отношению к нему исполнил обязанности благочестия. Ибо не будет совершенным то добро, которое творится без внимания ко злу, могущему в него вкрасться с другой стороны, когда при совершении добра, возникает вина посредством неизбежного соблазна для ближнего.

 


Пятница, 3 ноября 2017 г.

Отказывающийся терпеть злых, внутри сердца имеет мало добра

«…они волчцами и тернами будут для тебя, и ты будешь жить у скорпионов…» (Иез. 2:6).

Когда пророку говорится: «…они волчцами и тернами будут для тебя, и ты будешь жить у скорпионов…», тогда нам этими словами предлагается лекарство утешения, т.к. мы не хотим жить вместе со злыми людьми, ибо это трудно. Мы жалуемся на то, почему не все, живущие вместе с нами, являются добрыми. Мы не хотим терпеть ближних, творящих злое, и потому желаем, чтобы уже все сейчас были святыми, ибо не хотим, чтобы было то, что нам нужно было бы терпеть. Но тем самым нам самим ясно открывается то, что, если мы отказываемся терпеть злых ближних, это означает, что мы сами внутри сердца имеем очень мало добра. Ибо тот не является совершенно добрым, кто не остается добрым находясь среди злых. Поэтому блаженный Иов утверждает о себе самом: «Я стал братом шакалам и другом страусам» (Иов. 30:29). Поэтому ап. Павел говорит ученикам: «…неукоризненными и чистыми, чадами Божиими непорочными среди строптивого и развращенного рода, в котором вы сияете, как светила в мире» (Флп. 2:15). Поэтому ап. Петр, пастырь стада Господня, говорит: «а праведного Лота, утомленного обращением между людьми неистово развратными, избавил (ибо сей праведник, живя между ними, ежедневно мучился в праведной душе, видя и слыша дела беззаконные)» (2 Петр. 2:7-8). Но мы, часто жалуясь на жизнь ближних, стараемся переменить место пребывания, избрать уединение отшельнической жизни, не зная того, что если нет праведного духа, то место не помогает. Ведь и тот же Лот, о котором говорим, что он в Содоме пребывал праведным, убежав на гору, согрешил (см. Быт. 19:2, 30 и далее). И тому, что места не укрепляют души, первый свидетель родоначальник человеческого рода, который пал и в раю. Ничтожно все, что мы говорим о земле; и, если бы место могло спасать, сатана не пал бы с Неба. Поэтому псалмопевец, видя в этом мире везде искушения, искал места, куда мог бы убежать, но без Бога нигде не мог найти укрепления для себя. Посему и просил быть для него местом Того Самого, ради Которого искал места: «…Будь мне каменною твердынею, домом прибежища, чтобы спасти меня» (Пс. 30:3). Итак, везде должны быть терпимы ближние, потому что Авель не может быть сильным, если его не упражняет злобою Каин.

Но есть и исключение, когда необходимо избегать совместной жизни со злыми: чтобы они не привлекли к себе, если сами уже не могут исправиться, т.е. чтобы они не развратили тех, которые живут вместе с ними, когда сами не меняются в своей злобе. Поэтому ап. Павел говорит: «…худые сообщества развращают добрые нравы» (1 Кор. 15:33). И как через царя Соломона говорится: «Не дружись с гневливым и не сообщайся с человеком вспыльчивым, чтобы не научиться путям его и не навлечь петли на душу твою» (Притч. 22:24-25). Поэтому, как совершенные мужи не должны убегать от развращенных ближних, потому что они и этих последних привлекают к добродетельной жизни и сами всегда безопасны от развращения, так все слабые должны уклоняться от тесного общения с нечестивыми, чтобы не соблазниться к подражанию тому злу, которое часто видят, а исправить не имеют силы. Ибо мы через слух ежедневно принимаем душой слова ближних, подобно тому, как вдыхая и выдыхая, принимаем телом воздух. И как вредный воздух, втягиваемый непрестанным дыханием, расстраивает тело, так нечестивые слова, непрестанно слышимые, расстраивают душу слабых, так что она начинает чахнуть от услаждения нечестием. Затем следует: «…не бойся речей их и не страшись лица их, ибо они мятежный дом» (Иез. 2:6).

Добрые люди должны бояться того, чтобы им своим поведением не оскорблять нечестивых, чтобы через это не был вызван к гневу Тот, Кто всегда обитает в их сердцах. Ибо, если мы своими поступками оскорбляем злых людей, то не должны бояться того, что наша деятельность не нравится тем, кому не нравится даже правосудие нашего Создателя. Итак, чего бояться, если к нам неблагодарны те, которых не любит Бог? Поэтому теперь справедливо говорится: «…не бойся речей их и не страшись лица их, ибо они мятежный дом». Ясно как бы так было сказано: их нужно было бы бояться, если бы они в своих делах не огорчали Меня.


 

 

Суббота, 4 ноября 2017 г.

Не утвердившийся в добродетелях, не может проповедовать

«И когда Он говорил мне, вошел в меня дух и поставил меня на ноги мои…» (Иез. 2:2).

Божественный голос повелевает встать лежащему пророку. Но он точно не мог бы встать, если бы не вошел в него Дух Всемогущего Бога, потому что мы, хотя и можем по благодати Божьей делать усилие к добрым делам, но не можем их творить, если не помогает нам Тот, Кто их заповедует совершать. Так, ап. Павел, когда увещевал учеников: «…со страхом и трепетом совершайте свое спасение» (Флп. 2:12), там же добавил и о Том, Кто совершает в них эти самые добродетели: «потому что Бог производит в вас и хотение и действие по Своему благоволению» (Флп. 2:13). Поэтому и Сама Истина говорит ученикам: «…без Меня не можете делать ничего» (Ин. 15:5). Но в этом деле надо рассмотреть то, что если наши добрые дела суть дары Всемогущего Бога, так что в них ничто не наше, то почему мы желаем вечного воздаяния, как бы за заслуги? А если они наши так, что уже не суть дары Всемогущего Бога, то почему тогда мы благодарим за них Всемогущего Бога? Надо знать, что злые дела – только наши, а добрые – и наши и Всемогущего Бога; наши, потому что Он: вдохновением предваряет нас, чтобы мы желали; помогая, идет рядом, чтобы мы желали не напрасно, но могли исполнить желаемое. Итак, предваряющей благодатью и повинующеюся доброю волею то, что есть дар Всемогущего Бога, делается нашей заслугой. Это хорошо и кратко изъясняет ап. Павел: «…но я более всех их потрудился…» (1 Кор. 15:10). Но чтобы не показалось, будто он приписывает своей силе то, что совершил, он добавляет: «…не я, впрочем, а благодать Божия, которая со мною» (1 Кор. 15:10). Поскольку он предварен Небесным дарованием, то признал себя как бы чуждым своего доброго дела: «…не я, впрочем…». Поскольку же предваряющая благодать произвела в нем свободное расположение к добру и по своей свободной воле он действительно последовал той же благодати, то добавил: «…а благодать Божия, которая со мною» (1 Кор. 15:10). Он говорил как бы так: в добром деле потрудился не я, но и я. Ибо не я предшествовал в нем дарованию Господню, но я добровольно повиновался дарованию. Итак, возвратимся к порядку пояснения.

«…сын человеческий! стань на ноги твои, и Я буду говорить с тобою» (Иез. 2:1).

Для нас замечателен порядок слова и дела, потому что прежде является слава Господня, чтобы заставить упасть на землю; затем голос, чтобы пророк встал; после посылается от Духа преизбыточествующая благодать, и поднимает, и ставит на ноги. Ибо, если бы мы не видели чего-либо из вечности, то никогда не пали бы на лицо свое во время покаяния. Но уже лежащие, мы слышим утешительный голос Господа о том, чтобы мы встали на делание, чего, впрочем, мы не можем сделать собственной силой. Следовательно, благодать Его Духа наполняет нас, поднимает и ставит на ноги, чтобы мы, которые в сознании виновности своей повергались в прах во время покаяния, потом прямо стояли в добром делании. Но то, что пророк услышал поднявшись, он добавляет: «…и я слышал Говорящего мне. И Он сказал мне: сын человеческий! Я посылаю тебя к сынам Израилевым, к людям непокорным, которые возмутились против Меня…» (Иез. 2:2-3).

Пророк так описывает свое, чтобы обозначить наше. Ибо, что значит, что ему, лежащему, говорится: «…стань на ноги твои, и Я буду говорить с тобою»? Тот, Кто говорил лежавшему, почему обещает говорить не иначе, как стоящему? Надлежит знать, что иное мы должны слушать «пав на лице свое», а иное – стоя. Ибо лежащему говорится, чтобы он встал, а стоящему повелевается, чтоб он шел на проповедь. Лежащему в сознании своей слабости нельзя еще думать о важности проповеднической. Но, когда мы встанем и утвердимся в добрых делах, когда начнем стоять прямо, тогда мы становимся достойными того, чтобы нас посылать на проповедь для обращения других. Итак, пророк, стоя, увидел видение и упал, но упавши, услышал слово увещания, встать, а вставши, выслушал повеление идти на проповедь. Мы, когда стоим еще на вершине гордости, стоим того, чтобы повергнуться в прах во время покаяния, ибо тогда уже начинаем чувствовать нечто от страха вечности. И когда мы, верно осознавая свою слабость, смиренно лежим на земле, тогда получаем повеление через утешительное Слово Божие встать для совершения дел, требующих подвига. Когда же мы твердо установимся в добрых делах, тогда необходимо для нас, чтобы мы помогли другим проповедью о том, от чего исправились сами. Итак, лежащему не дается повеления, чтобы он шел на проповедь, для того, чтобы каждый еще слабый на деле не расстроил того, что уже мог бы устроить словом. Поэтому-то и справедливо говорится через псалмопевца: «извлек меня из страшного рва, из тинистого болота, и поставил на камне ноги мои и утвердил стопы мои; и вложил в уста мои новую песнь - хвалу Богу нашему…» (Пс. 39:3-4). Ибо сначала человек выводится из грязи нечестия, чтобы утвердились через веру его ноги на камне. Но, поскольку, правая вера должна сопровождаться правой деятельностью, то шаги его утверждаются для того, чтобы после направления шествия, т.е. после усовершенствования в доброй деятельности, получить ему в уста и новую песнь проповеди. Так, Савл, когда с гордостью шел в Дамаск (см. Деян. 9:6), пораженный голосом Искупителя, лежал простертым на земле. И тот, кто был будущим проповедником, не сразу услышал, чтобы он шел проповедовать о том, что видел, но ему, еще лежащему, сказано: «…встань и иди в город; и сказано будет тебе, что тебе надобно делать» (Деян. 9:6). Итак, лежа, он мог услышать только то, чтобы вставши, учился тому, что услышит; а делая услышанное, научился проповедовать о том, что узнал.

 


 

Воскресенье, 5 ноября 2017 г.

Никто, возложивший руку свою на плуг и озирающийся назад, не благонадежен для Царствия Божия

«и лица у них…четырех; …во время шествия своего они не оборачивались, а шли каждое по направлению лица своего» (Иез. 1:9).

«Пернатые животные», т.е. святые проповедники, продвигаясь вперед, не возвращаются назад, потому что переходят от земных дел к духовным так, что далее решительно не уклоняются к тому, от чего отказались. Для них душой идти к лучшему значит, как бы, двигаться вперед по праведному пути. Напротив, о нечестивых говорится, что они сердцем возвращаются в Египет (см. Исх. 14:11-12). И Сама Истина говорит: «…никто, возложивший руку свою на плуг и озирающийся назад, не благонадежен для Царствия Божия» (Лк. 9:62). Ибо возложить руку на плуг, значит вскрыть землю своего сердца для приношения плодов, как бы некоторым сошником сокрушения. Но назад после вспахивания озирается тот, кто после начала доброго дела возвращается к покинутому злу. Поскольку этого с избранными Божиими не случается, то правильно теперь через пророка говорится: «…во время шествия своего они не оборачивались…».

Почему они не оборачиваются, пророк показывает далее, добавляя: «…а шли каждое по направлению лица своего». Ибо, впереди нас вечное, а позади временное, потому мы и первое, шествуя постепенно, находим, и второе, отступая, оставляем как бы позади себя. Поэтому-то и великое это «пернатое животное», которое взлетало до тайн третьего неба, говорит: «…а только, забывая заднее и простираясь вперед, стремлюсь к цели, к почести вышнего звания…» (Флп. 3:13-14). Продвигаясь вперед, он забывал прошлые устремления, потому что, презирая временное, он домогался вечного. style= style=font-size: 12.0pspan style=/spant; font-family: font-size: 12.0pt; font-family: style= style=font-size: 12.0pt; font-family: em/spanfont-size: 12.0pt; font-family: style= Итак, святые животные идут «…по направлению лица своего…», потому что и на то, что оставили, решительно не озираются с пожеланием, и твердо идут к желаемому вечному, держа его перед глазами своего созерцания.

Итак, решившемуся ходить «…по направлению лица своего…», с великой разборчивостью надо обдумывать то, что иначе озираются назад делом, а иначе помышлением. Ибо есть люди, которые основательно рассуждают и, сознавая свои грехи, решаются раздать бедным многое из своего имения, чтобы делами милосердия искупить свою вину перед очами Божиими. И даже начинают приводить это в исполнение, но, по большей части, страх обнищания тревожит их дух, когда они это делают, и они, страшась обнищания, становятся скупыми к бедным и прекращают начатое доброе дело. Эти-то люди, ступая вперед, возвратились назад, потому что не захотели идти «…по направлению лица своего…». Против них правильно через пр. Соломона говорится: «по причине холода ленивец не хотел пахать, поэтому летом будет просить милостыни и ему не будут давать» (Притч. 20:4)[1]. Ибо кто сейчас по причине страха и мысленного ужаса небрежет о добрых делах, тот, когда как бы летом воссияет на суде Солнце правды, нищенски будет просить жизни, но не получит, потому что ради нее не хотел творить добрых дел.

Другой, презрев пожелания плоти, решается все оставить и предаться в рабство Всемогущего Бога, и хочет стеснять самого себя уздой воздержания чистоты, но, когда видит, что другие пали даже после чистоты, боится исполнить то самое, на что желал решиться. А потому помышлением назад обращается тот, кто, умом глядя вперед, уже шествовал к высоте ума. О нем через пр. Соломона хорошо говорится: «Кто наблюдает ветер, тому не сеять; и кто смотрит на облака, тому не жать» (Еккл. 11:4). Ибо, под именем «ветра» разумеется злой дух, который обуревает душу искушениями, а через «облако» обозначается грешник, который движется по направлению искушения. Итак, кто обращает внимание на ветер, тот не сеет, и кто рассматривает облака, тот не жнет, потому что, кто страшась искушений от злого духа и смотря на падения нечестивых, отчаивается в самом себе, тот как ныне не сеет добрых дел, так и после ничего не получит во время праведного воздаяния.

Но есть люди, уже творящие добро, о котором они знают, и, совершая его, решаются сделать лучше, но, рассматривая лучшее, на которое решались, меняют намерение; и хотя совершают добро, которое начали, но от лучшего, которое мысленно желали, отказываются. Эти именно люди перед судом человеческим кажутся постоянными в добром деле, но перед очами Всемогущего Бога они пали в размышлении. Потому даже их доброе дело большей частью бывает неблагоугодно Богу, ибо, когда ум в размышлении нетвердо делает шаг к лучшему, тогда само непостоянство в размышлении становится его обвинителем. Но, поскольку, все совершенные смотрят на самих себя с самой тонкой разборчивостью, чтобы никогда не падать в худшее ни делом, ни помышлением, и непрестанно взвешивают, насколько преуспели каждый день, то о них справедливо говорится: «…они не оборачивались, а шли каждое по направлению лица своего».

 


[1] Ленивец зимою не пашет: поищет летом - и нет ничего.

 


 

Понедельник, 6 ноября 2017 г.

Святые для себя ни живут, ни умирают

«…это сыны Садока, которые одни из сынов Левия приближаются к Господу, чтобы служить Ему» (Иез. 40:46).

«Садок» по-латыни означает «праведный». Но кто праведен, если не Тот, Кому говорится: «Праведен Ты, Господи, и справедливы суды Твои» (Пс. 118:137)? Кто же сыны праведного, если не те, о которых написано: «А тем, которые приняли Его, верующим во имя Его, дал власть быть чадами Божиими» (Ин. 1:12)? Левий же означает «принятый». Кто тогда от Господа принят, если не верный тот народ, который через таинства веры отделен от неверующих? Следовательно, все те, кто постоянно стремятся к делам духовным, суть праведники. И сыны принятого народа приступают к Господу, чтобы служить Ему; потому что даже из самых верующих избираются те, которые приступали бы к служению Всемогущему Богу, и для научения народа имели бы небесную ревность.

Но нам надо тщательно исследовать, кто служит Господу? Ибо не все те, кто читают, не все те, кто проповедует, не все те, кто раздают собственность, не все те, кто через воздержание плоти обуздывают тело, служат Господу. Ибо те, кто, читая и проповедуя, домогаются себе славы, или щедро раздавая свою собственность, умерщвляя тело воздержанием, желают себе прославления от людей, служат себе, но не Господу. Против этого Господь через псалмопевца возражает: «…кто ходит путем непорочности, тот будет служить мне» (Пс. 100:6). Имеет на пути пятно тот, кто в добром деле, которое творит, предполагает себе награду в земной славе, кто желает получить награду в этом мире, ибо он чернит в очах Божиих вид доброго дела пятном недоброго намерения. Один, например, кипит строгой ревностью, нещадно обличает пороки нечестивых, но если он имеет побуждение к этому делу не из любви ко Всемогущему Богу, а из собственной ревности, то в этом служит себе, а не Господу. Другой, переносит многое с кротостью, но терпит неправедные поступки, для того, чтобы не было видно его гордости. Следовательно, он, заботясь о своей внешней кротости, служит себе, а не Господу, потому что не хочет быть справедливым ради Него. Итак, чтобы мы не делали: трудимся ли в служении слову, раздаем ли нашу собственность нуждающимся, укрощаем ли плоть воздержаниeм, ревнуем ли, переносим ли обиды с терпением и кротостью, нам остается с особенною строгостью рассматривать свое нaмepeние, потому что все, что мы делаем, должны делать не для себя, но по усердию к Господу, чтобы тем, что мы делаем, не служить более себе, нежели Ему. Ибо не Господу, а себе служили те, о которых ап. Павел говорит: «…все ищут своего, а не того, что угодно Иисусу Христу» (Флп. 2:21). Но тот же ап. Павел с избранными братьями спешил служить и жизнью и смертью не себе, но Господу, поэтому и сказал: «…никто из нас не живет для себя, и никто не умирает для себя; а живем ли - для Господа живем; умираем ли - для Господа умираем: и потому, живем ли или умираем, - всегда Господни» (Рим. 14:7-8). Ибо святые для себя ни живут, ни умирают. Не живут для себя, потому что через все, что они делают, желают духовных прибавлений, и молясь, проповедуя, занимаясь святыми делами, они желают умножать число граждан Небесного Отечества. Не умирают для себя, ибо будучи на виду у людей они самой своей смертью прославляют Бога, Которого спешат достигнуть через смерть. Итак, в смерти святых нам надо обращать внимание не на то, как много они понесли поношений от неверных, но на то, какая при этом слава Господня возросла в сердцах верующих. Если бы они искали своей славы, то в своей смерти решительно устрашились бы терпеть столько бесчестий. Но никто из них ни живет для себя, ни умирает для себя, потому что ни в жизни, ни в смерти они не ищут своей славы. Посмотрим, для себя ли умер тот самый первый пастырь Церкви, который и жил не для себя. Пусть спросят его сотоварища ап. Иоанна, и пусть он на основании слов Господа скажет о его смерти: «Сказал же это, давая разуметь, какою смертью Петр прославит Бога…» (Ин. 21:19). Следовательно, не для себя умер тот, кто смертью прославил Бога. Итак, поучимся, братья мои, тщательно рассматривать свое намерение во всем, что мы делаем, и не искать своего, если желаем служить Всемогущему Богу.

 


 

 

Вторник, 7 ноября 2017 г.

Праведник с радостью ожидает Суда

«…и вне ворот внутренних сокровищницы певцов в притворе внутреннем, который был с боку ворот, обращенных к северу; и лице их против пути южного одного, с боку ворот восточных, которые имели лицевую сторону к пути севера» (Иез. 40:44)[1].

Псалмопевец, находясь в сокровищнице певцов, говорит: «Милость и суд буду петь; Тебе, Господи, буду петь» (Пс. 100:1). Милость Господню, которой отпускаются грехи, должен воспевать даже грешник, т.е. говорить о ней с радостью и на нее надеяться. Но кто праведен настолько, чтобы представлять себе вечный Суд Господень, и не трепетать, а решаться поскорее идти на Суд Такого Судии, поспешать и радоваться? Кто таков, тот велик, потому что, воспевая милость и Суд Господа, он всею полнотой души любит Всемогущего Бога, Который милосердно отпускает ему грехи, и потому не боится Его Суда. Ибо «…совершенная любовь…» (1 Ин. 4:18), как говорит ап. Иоанн, «…изгоняет страх…» (1 Ин. 4:18). Поэтому он воспевает тот Суд, на который предстать не боится. Итак, пусть будет его душа сокровищницею певцов, чтобы она, радуясь богатству милосердия, которое получает, продолжала путь на тот Суд, которого уже не боится. Посмотрим и на другую сокровищницу певца. Может быть, и он воспевает Суд. Что он говорит? «Ибо я уже становлюсь жертвою, и время моего отшествия настало. Подвигом добрым я подвизался, течение совершил, веру сохранил; а теперь готовится мне венец правды, который даст мне Господь, праведный Судия…» (2 Тим. 4:6-8). Кто, припоминая о своих подвигах, о борьбе, которую выдержал, о вере, которую сохранил, говорит, что ему на Суде готов венец, который надеется в этот день получить его больше как воздаяние, чем подарок: о том однозначно можно сказать, что он воспевает Суд, на который желает явиться. Поэтому он добавляет: «…и не только мне, но и всем, возлюбившим явление Его» (2 Тим. 4:8). Ибо никто не любит пришествие Судии, если он не уверен, что имеет решительное оправдание на Суде. Итак, сердца тех, которые любят пришествие Судьи, суть сокровищницы певцов, потому что предваряющей благодатью и жизнью, подвигами святого усилия праведники воспевают тот Суд, которого страшатся все нечестивые.

В увиденном пророком, восточными воротами обозначается вера, северными – надежда, а южными – любовь. Итак, об этих сокровищницах говорится, что они находятся между воротами восточными и северными и обращены лицевою стороною к южному пути, потому что сердца святых, находясь между верой и надеждой, обращаются лицом к южному пути, так как они горят огнем святой любви. И о самих восточных воротах говорится, что они обращены к северному пути, потому что, хотя через веру нам в Kpещении отпускаются все грехи, однако же, пока мы живем еще в теле, даже после обретения веры часто бываем склонны к грехам. И когда наша жизнь после принятия веры еще некоторым образом цепенеет от холода виновности, тогда как бы восточные ворота обращаются к северному пути. Ибо, разве может кто прожить в этой жизни, после принятия веры, без греха, если и ап. Иоанн говорит: «Если говорим, что не имеем греха, - обманываем самих себя, и истины нет в нас» (1 Ин. 1:8)?

В согласии с этими словами и ап. Иаков говорит: «…все мы много согрешаем…» (Иак. 3:2). Но если прежние грехи отпущены в принятии веры, и после принятия веры мы еще чувствуем склонность к грехам, то каким будет для нас упование на оправдание, какая надежда на жизнь вечную, если даже и сейчас, пребывая между воротами востока и севера, мы не станем возвышать взоров своей души к пути южному, чтобы жар любви освободил нас, разогретых святой любовью, от греха холода и мороза? Итак, пусть сокровищницы будут между воротами восточными и северными; но пусть, как сказано, они будут обращены лицевою стороною к южному пути, для того, чтобы мы, рожденные в вере, и после того падшие в грехи, имея надежду на милосердие, упражняли самих себя в разжении любовью, и сердечные взоры всегда устремляли туда, откуда мы и воспламеняемся ее огнем.



[1] Снаружи внутренних ворот были комнаты для певцов; на внутреннем дворе, сбоку северных ворот, одна обращена лицом к югу, а другая, сбоку южных ворот, обращена лицом к северу.

 


 

Среда, 8 ноября 2017 г.

Ни вера без дел, ни дела без веры не помогают, если они не начаты прежде веры

«…стань на ноги твои, и Я буду говорить с тобою» (Иез. 2:1).

Надо спросить нам, почему пр. Иезикииль и ап. Павел падают на лицо, а о всаднике, т.е. о том, кто превознесен славой этого мира, говорится: «и падет конник вспять…» (Быт. 49:18)[1]? И о преследователях Господа написано: «…идоша вспять и падоша на земли» (Ин. 18:6)[2]. Что означает то, что избранные падают на лицо, а нечестивые падают вспять, если не то, что всякий, падающий вспять (назад), без сомнения падает там, где не видит, а кто упал на лицо, тот упал там, где увидел? Следовательно, поскольку нечестивые падают на невидимое, то и называются падающими назад, потому что падают там, где не могут ничего увидеть, что с ними произойдет. Но праведники, поскольку повергаются добровольно перед увиденным, падают как бы на лицо, чтобы выпрямиться в увиденном, ибо они, пораженные страхом, видя, смиряются.

Но замечательно говорится: «посылаю я тебя к сынам Израиля, к народам отступившим, которые отступили от Меня» (Иез. 2:3)[3]. Как двумя способами отступают от Бога, так же двумя способами люди делаются отступниками от Бога. Ибо, каждый от своего Создателя отступает или верою, или деятельностью. Следовательно, как отступающий от веры, есть отступник, так, без всякого сомнения, считается отступником от Всемогущего Бога и тот, кто возвращается к прежней развратной жизни, хотя бы и внешне казался верующим. Одно без другого решительно бесполезно, потому что ни вера без дел, ни дела без веры не помогают, если они не начаты прежде веры, ибо Корнилий сотник до того, как стал верующим, добрыми делами заслужил быть услышанным (см. Деян. 10). Из этого вытекает, что он творил добрые дела до принятия веры. Ему от ангела возвещается: «…молитвы твои и милостыни твои пришли на память пред Богом» (Деян. 10:4) и сразу за этим молитвенным восхождением дается повеление послать к Симону, называемому Петром, чтобы он пришел к нему с проповедью. Вот тот, кто без сомнения, молился о ниспослании к нему проповедующего, заслужил быть услышанным. Далее следует: «…отцы их изменники предо Мною до сего самого дня. И эти сыны с огрубелым лицем и с жестоким сердцем; к ним Я посылаю тебя…» (Иез. 2:3-4)[4].

Вот одна вина гордости – «…изменники…». Вот другая – упорство, потому что «…до сего самого дня». Вот в нечестии сынов вина бесстыдства, потому что они с «…огрубелым лицем…», так как они уже не краснеют от зла, которое делают, и никогда уже после преступлений не возвращаются к покаянию, ибо они «…с жестоким сердцем…». Если же так нечестивы, и так упорны те, к которым пророк посылается, то кто не увидит, что личность пророка может быть презираема столь развращенными людьми? Но вот для придания авторитета личности, сообщается: «…и ты скажешь им: «так говорит Господь Бог!»» (Иез. 2:4). Как будто сказано было ясно: поскольку лично ты подвергнешься презрению, то тебе необходимо говорить от Моего лица. Чтобы тебе посылаемому не подвергаться презрению, укажи, Кто тебя послал, говоря от Моего имени. Затем следует: «Будут ли они слушать, или не будут, ибо они мятежный дом…» (Иез. 2:5).

Поскольку всем известно, что Всемогущий Бог все знает, то весьма удивительно, почему говорится: «Будут ли они слушать, или не будут…». Необходимо знать, что сомнение в выражении Божием происходит не от неведения, а от другой причины. Ибо кто не знает, что сотворивший и видящий все, знает все? И лично Сама Истина о проповедниках антихриста в Евангелии говорит: «…дадут великие знамения и чудеса, чтобы прельстить, если возможно, и избранных» (Мф. 24:24). Почему же это говорится под сомнением, когда Господь наперед знает, что будет? Ибо одно из двух: если они избранные, то этого не может быть, а если может быть, то они не избранные. И, однако же, говорится: «…чтобы прельстить, если возможно, и избранных». Итак, это сомнение в речи Господней было обозначением предстоящего искушения для сердец избранных, потому что те, которые избраны к твердому стоянию, знамениями проповедников антихриста будут искушаемы к падению. Следовательно, тем, что говорится: «…если возможно…», выражается только то, что избранные будут искушаемы в сердце своем. Ибо они колеблются, но не падают. Итак, говорится: «…если возможно…», потому что они будут в страхе, иmso-bidi-font-style: normal;/span MsoNormalquot;Times New Romanmso-bidi-quot;;«…если возможно…»font-style: normal;quot;Times New Roman, однако же, называются избранными, потому что не падут. Поэтому сомнение в речи Господней об избранных выражает трепет их души. Он называет их избранными потому, что предвидит их стойкость в вере и добродетели. Поэтому-то и здесь говорится: «Будут ли они слушать, или не будут…». Ибо словами «будут ли…» показывается, что из великого множества не многие будут слушать. Итак, через сомнение в речах Божиих, что другое обозначается, если не малочисленность слушателей?


[1] …так что всадник его упадет назад (Быт. 49:17).

[2] …они отступили назад и пали на землю.

[3] …Я посылаю тебя к сынам Израилевым, к людям непокорным, которые возмутились против Меня…

[4] На церковнославянском языке: …отцы их отвергошася мене до днешняго дне: и сынове жестоколичнии и твердосердечнии. Аз послю тя к тем…

 

 


 

 

Четверг, 9 ноября 2017 г.

Чтобы достигнуть радости вечной жизни, необходимо с рассуждением использовать то, что мы имеем в этой

«…измерил вход ворот восемью локтями, а фронтон их двумя локтями…» (Иез. 40:9)[1].

Муж, чей вид был как вид меди, «…измерил вход ворот восемью локтями, а фронтон их двумя локтями…». Чтобы мы не думали, будто вход ворот находится вне ворот, добавляется: «…вход же ворот был внутри» (Иез. 40:9)[2]. Что обозначается входом внутренним, если не широта вечной жизни, которая уже начинается в душе посредством надежды даже среди тесноты настоящей жизни? О ней через псалмопевца говорится: «Входите во врата Его со славословием, во дворы Его - с хвалою…» (Пс. 99:4). Ибо, когда мы исповедуем свои грехи со слезами, тогда входим в тесные врата жизни. Когда же, пройдя ими, мы переводимся в жизнь вечную, тогда входим через врата во дворы наши со славословием, потому что уже не будет тесноты там, где нас обнимет радость непрестанного блаженства. По причине тесноты нашего исповедания Истина говорит: «Входите тесными вратами…» (Мф. 7:13). И когда псалмопевец предузнал, что он примется в широту вечной радости, он сказал: «…поставил ноги мои на пространном месте» (Пс. 30:9). Он, следовательно, через ворота стремится ко двору, потому что к широте торжества переходит из тесноты исповедания. Итак, те радости, которые у царя Давида называются дворами, у пр. Иезекииля называются внутренним входом. И потому, что там должны быть приняты все те, кто здесь и подвизаются в совершении дел, и стремятся к вечным радостям через благодать созерцания, этот вход называется измеренным восемью локтями.

Эта видимая мера полагается в восьми локтях нe без основания, потому что в «семи днях» разворачивается все время настоящей жизни. Ибо «вечный день», который последует по истечении семидневной изменяемости, есть именно восьмой. Поэтому псалмопевец, рассуждая о дне воскресения, и намереваясь говорить о строгости Последнего Суда, предпослал заглавие псалму: «В конец, в песнех о осмем, псалом Давиду» (Пс. 6:1)[3]. Ибо для того, чтобы показать, о каком осмем (восьмом) чрезвычайно страшном дне идет речь, в начале псалма он говорит: «Господи! не в ярости Твоей обличай меня и не во гневе Твоем наказывай меня» (Пс. 6:2). Ибо кто сейчас исправляется розгами, и делается лучшим от выговоров, тот наказывается в кротости, а не в гневе. Но на этом строгом испытании всякое обличение есть ярость и гнев, потому что после осуждения нет прощения. Число восемь здесь указано потому, что Господь благоволил воскреснуть от смерти после субботы. Ибо день Господень, который есть третий от дня Его смерти, и от дней творения считается восьмым, следует за седьмым. Поэтому и само истинное страдание нашего Искупителя, и Его истинное Воскресение, прообразовали нечто о Его теле в днях Его страдания. Ибо в шестой день недели Он пострадал, в субботу Он покоился во гробe, а в воскресный день воскрес от смерти. Так и настоящая жизнь для нас есть еще шестой день недели, потому что проводится нами в скорбях, в терпении и в мучениях от тесноты. А в субботу мы покоимся как бы во гробе, потому что душа находит успокоение после пребывания в теле. Но в день воскресный, именно в третий от страданий Господа, или в восьмой, как сказали мы, от сотворения, мы уже воскресаем от смерти телом, и в славе души мы будем радоваться вместе с плотью. Итак, что Спаситель наш дивно устроил в Себе, то истинно обозначил в нас, так чтобы нас преемственно охватывали, и скорбь в шестой день, и успокоение в седьмой, и слава в восьмой. Поэтому через царя Соломона говорится: «Даждь часть седмим и осмим, яко не веси, что будет лукаво на земли» (Еккл. 11:2)[4]. Ибо мы даем часть седьмым и восьмым тогда, когда тем, что приобретается нами в семи днях настоящей жизни, располагаем так, чтобы через это достигнуть вечных благ, чтобы, используя это с крайней осторожностью, потом избежать гнева грядущего Страшного Суда. Итак, восемью локтями измеряется внутренний вход, потому что через свет, который следует за семью днями, открывается нам широта вечности.



[1] …в притворе у ворот намерил восемь локтей и два локтя в столбах…

[2] …Этот притвор у ворот со стороны храма.

[3] Цитата на церковнославянском языке.

[4] Давай часть семи и даже восьми, потому что не знаешь, какая беда будет на земле.

 


 

Пятница, 10 ноября 2017 г.

Внутренне богат тот, кто доволен тем, что имеет, и не желает того, чего не имеет

«И измерил широту от лица ворот нижних до фронтона притвора внутреннего со внешней стороны, сто локтей к востоку и северу» (Иез. 40:19)[1].

Если в этих словах мы примем за ворота тот вход, которым входим к познанию Господа, то лицом нижних ворот служит вера, а внутренним притвором – созерцание. Нижние ворота с лицевой части имеют широту; ибо вера по видимой нам широте любви к ближнему имеет деятельность. Когда мы смотрим на дела веры, мужественно исполняемые людьми более совершенными, чем мы, тогда мы, кто стесняет себя в добрых делах, берем с них пример для расширения доброй деятельности. И каждое святое дело для нас делается как бы некоторым расширением пути, который прежде был тесен по внутренней неудобности. Внутренний притвор имеет фронтон, ибо созерцательная жизнь себя проявляет через некоторые признаки желаний и воздыханий, насколько человек внутри видит того, что он любит. Число десять, умноженное само на себя, возрастает до ста. Поэтому им справедливо обозначается высокое совершенство, как об избранных говорит и Истина: «И всякий, кто оставит домы, или братьев, или сестер, или отца, или мать, или жену, или детей, или земли, ради имени Моего, получит во сто крат и наследует жизнь вечную» (Мф. 19:29). Ибо каждый святой не для того оставляет земное, чтоб иметь возможность прибрести в этом мире его больше; потому что кто оставляет земное из земных желаний, тот земного не оставляет, но пристрастен к нему. И тот, кто оставляет жену, не получит сто жен; потому что числом сто обозначается совершенство, после обретения которого обещается вечная жизнь, ибо кто ради имени Божьего презирает все временное и земное, тот и здесь достигает такого совершенства души, что уже не желает того, что презирает, и достигает славы вечной жизни будущего века. Итак, тот, кто отдал, получает за это возможность достигнуть совершенства духа, и в земном не нуждается, и его не имеет. Ибо тот беден, кто нуждается в том, чего не имеет. А богат тот, кто не нуждается в том, чего не имеет. Бедность состоит в недостатке души, а не в количестве имения. Поэтому не беден тот, кто не чувствует себя бедным. Итак, муж измерил широту от лицевой стороны внешних ворот до фронтона внутреннего притвора извне, и она составила сто локтей, потому что наш Искупитель ежедневно через наставников и учителей измеряет жизнь верующих мерою совершенства: или по вере, проявляемой в доброй деятельности, или по созерцанию, скрываемому в святых желаниях.

Многие верующие творят большие дела на глазах других, но не подходят под меру в сто локтей, потому что через свои дела домогаются земной славы. Некоторые строго постятся, постоянно плачут, но и их мера не подходит под меру в сто локтей, потому что они через то, что делают, домогаются благорасположения от человеческого суда. Итак, кто подходит под меру в сто локтей, если не тот, чья добрая деятельность имеет верное направление, так что он в том, что делает, не уклоняется ни к пожеланию земных выгод, ни к преходящим похвалам?

Быть милосердым к ближним, щедро раздавать из своего имения, поспешно помогать нуждающимся – есть широта с лицевой стороны внутренних ворот. Но если ты, раздавая свое, не желаешь и чужого, если за само доброе дело не домогаешься земной славы, то ты подходишь под меру числа сто, т.е. стоишь на пути совершенства. Ибо тот, кто милосердно раздает свою собственность, и, может быть, охотно похищает чужую, еще не знает, что такое путь совершенства, еще не отыскал, откуда начинается направление к совершенству, потому что еще не нашел самого его начала. Ибо он должен был прежде искоренить из сердца страсть, а потом уже раздавать то, чем он праведно владеет. Поэтому написано: «Уклоняйся от зла, и делай добро…» (Пс. 36:27). Может ли быть что-либо доброго в деле у того, кто еще не уклонился от зла? Также есть люди, которые воздерживаются от пищи, изнуряют плоть, но при первом побуждении сознаются, что они еще неравнодушны к славе мира. Эти люди показывают фронтон внутреннего притвора, но не подходят под меру в сто локтей.

В числе совершенных пребывают те, о которых через ап. Павла говорится: «…распяли плоть со страстями и похотями» (Гал. 5:24). Надо заметить, что не говорится, что это совершенство измеряется изнутри, но извне; именно потому, что и Искупитель наш, одобряя или осуждая через нас человеческие дела, меряет их не внутри, а извне. Поэтому Он говорит через Евангелие: «По плодам их узнаете их…» (Мф. 7:16). Мы познаем душу делающего, которой не видим, через те ее действия, что видим, т.е. как бы извне меряем фронтон внутреннего притвора. Ибо, когда мы видим одних, раздающими милостыню, помогающих несчастным, защищающих притесненных, не желающих никакой славы от этого мира, не пристрастных ни к каким выгодам этого мира, а других – обуздывающими плоть, плачущими, занимающимися Словом Божиим, не желающими никаких преходящих почестей: тогда что другое мы должны о них думать, кроме того, что они совершенны, что они святы? Следовательно, так как мы видим их совершенными, судя по тому, что видим, то мы извне и измеряем их жизнь в сто локтей.



[1] И намерил он в ширину от нижних ворот до внешнего края внутреннего двора сто локтей, к востоку и к северу.


 

 

Суббота, 11 ноября 2017 г.

Духовные разумевают невидимое и без звука слышат хвалу Богу

«…«сын человеческий! смотри глазами твоими и слушай ушами твоими…» (Иез. 40:4).

Что означает, что пророку, приведенному к свидетельству о предметах духовных, говорится: «…смотри глазами…» и добавляется – «…твоими…», а когда прибавляется: «…слушай ушами…», тогда продолжается «…твоими…»? Мы знаем, что телесные глаза и уши есть и у людей плотских, которые пользуются ими для понимания вещей, видимых телесно. Но очи и уши сердца есть только у людей духовных, которые невидимое видят через разумение, и без звука слышат хвалу Божию. Этих-то ушей Всемогущий Господь требовал, когда говорил: «…кто имеет уши слышать, да слышит!» (Лк. 8:8). Ибо кто в народе мог быть в то время такой, который не имел бы телесных ушей? Но поскольку говорится: «…кто имеет уши слышать, да слышит!», то ясно показывается, что Он искал тех ушей, которые имели не все. Итак, сказано: «…«сын человеческий! смотри глазами твоими и слушай ушами твоими…». Почему сын человеческий? Этим названием ему всегда напоминается о слабости, чтобы он никогда не гордился величием видения. И надо заметить, что выражения различны – «…смотри глазами твоими и слушай ушами твоими…» – и, однако же, он называется сыном человеческим. Но этими словами, что ему ясно внушается, если не то, чтобы он на духовное смотрел духовно, и, несмотря на то, памятовал о своих телесных слабостях.

Ибо тот, кто более возвышается в созерцании, тот подвергается и большему искушению; так Господь по обыкновению защищает душу, успешно стремящуюся к совершенству: когда душу или объемлет сокрушение, или созерцание возвышает выше ее самой, тогда тотчас следует и искушение, чтобы она не превозносилась тем, до чего возвышена. Сокрушением или Входите тесными вратами…/aspan style=span style=quot;Times New Roman). Мы познаем душу делающего, которой не видим, через те ее действия, что видим, т.е. как бы извне меряем фронтон внутреннего притвора. Ибо, когда мы видим одних, раздающими милостыню, помогающих несчастным, защищающих притесненных, не желающих никакой славы от этого мира, не пристрастных ни к каким выгодам этого мира, а других – обуздывающими плоть, плачущими, занимающимися Словом Божиим, не желающими никаких преходящих почестей: тогда что другое мы должны о них думать, кроме того, что они совершенны, что они святы? Следовательно, так как мы видим их совершенными,/spanmso-bidi-font-weight: normal;6a href= судя по тому, что видим, то мы извне и измеряем их жизнь в сто локтей. em style=созерцанием она возвышается к Богу, но тяжестью собственного искушения возвращается к себе самой, так как искушение должно осаживать, чтобы созерцание не надмевало; и наоборот созерцание должно возвышать, чтобы искушение не погружало в уныние. Ибо, если бы созерцание возвышало так, что решительно не было бы искушения, тo душа могла бы упасть в гордость. И если бы искушение тяготило так, что созерцание не могло бы возвышать, то она могла бы снисходить до преступления. Но по дивному распоряжению душа держится в равновесии на некоей средине, так что она ни добрыми делами не может гордиться, ни опускаться в злые. Поэтому и через блаженного Иова о Господе говорится: «…располагал воду по мере» (Иов. 28:25). Потому что Богу определить воды мерою – значит блюсти в смирении сознание душ между счастьем и несчастьем, между дарованиями и искушениями, между высотой и тем, что внизу. Так пр. Илия низвел огнь с неба, пролил дождь с неба, и, несмотря на то, устрашенный неистовством одной женщины, бежал от нее в пустыню (см. 3 Цар. 18:38, 17:1, 19:3). Бегающему, является ангел, доставляет пищу, предсказывает, что остается еще долгий путь, и, несмотря на то, не истребляет из его сердца страха (см. 3 Цар. 19:7-8), потому что в душе пророка эта слабость страха стояла на страже его мужества. Далее следует: «…и прилагай сердце твое ко всему, что я буду показывать тебе, ибо ты для того и приведен сюда, чтоб я показал тебе это; все, что увидишь, возвести дому Израилеву» (Иез. 40:4). «…и прилагай сердце твое ко всему…»: как будто сказано – размысли. «…ибо ты для того и приведен сюда, чтоб я показал тебе это», то есть, ты введен сюда для того, чтобы видеть; а видишь для того, чтобы возвестить, потому что кто через видение преуспевает в делах духовных, тот обязывается проповедовать о них и другим. Он видит для того, чтобы проповедовать, и должен заботиться через проповедь споспешествовать ближнему преуспевать в том, в чем преуспевает сам. Поэтому и в другом месте написано: «…И слышавший да скажет прииди!...» (Откр. 22:17). Ибо кому в сердце уже гласит голос призывающего Бога, тому необходимо через проповедь выразить обязанность любви к ближним; он обязан призывать другого потому, что сам уже призван. Поэтому и жених в Песни Песней желает, говоря: «Седяй в вертоградех, и друзие внемлющии гласу твоему: глас твой внуши мне» (Песн. 8:13)[1]. Ибо «в вертоградех» обитает Святая Церковь, «в вертоградех» живет и каждая душа, которая уже зеленеет надеждою, и полна любовью от добрых дел. А надежда сего века суха, так как все, что бывает здесь любимо, скоро засыхает; поэтому ап. Петр увещевает нас поспешать: «к наследству нетленному, чистому, неувядаемому…» (1 Петр. 1:4). Итак, обитающая «в вертоградех», обязана быть услышанной своим Женихом, т.е. петь песнь доброй проповеди, которой услаждается Тот, Кого она желает, ибо этой песнью услаждаются все други, все избранные, желающие всегда слушать слова жизни, чтобы получить новую жизнь в Небесном Отечестве.



[1] Жительница садов! товарищи внимают голосу твоему, дай и мне послушать его.


 

Воскресенье, 12 ноября 2017 г.

Господь пребыл нестрадаемым и неизменяемым в Своих свойствах, чтобы изменить нас в наших свойствах

«И когда шли животные, шли и колеса подле них; а когда животные поднимались от земли, тогда поднимались и колеса» (Иез. 1:19).

Животные шествуют тогда, когда святые мужи посредством Священного Писания уразумевают: что значит жить нравственно. А поднимаются животные от земли, когда святые мужи возвышаются в созерцании. И, поскольку, каждый из святых, насколько сам успевает в разумении Священного Писания, настолько же и само Священное Писание имеет в них успех, то справедливо говорится: «И когда шли животные, шли и колеса подле них; а когда животные поднимались от земли, тогда поднимались и колеса». Ибо Божественные изречения возвышаются вместе с читающим, т.к. каждый настолько высоко понимает их, насколько пристально вглядывается в них. Поэтому колеса не поднимаются, если не поднимаются животные, и, если умы читающих не поднимутся на высоту, то Божественные изречения лежат как бы на земле, без разумения. Ибо, когда для кого-либо из читающих смысл Божественного изречения кажется холодным и не возбуждает его ума, и он в своем помышлении не озаряется светом никакого разумения, тогда колесо праздно и остается на земле, потому что животное не поднимается от земли. А если животное пойдет, т.е. будет отыскивать в Писании порядок добродетельной жизни и шествием сердца найдет, как положить начало шествию доброго дела, то равномерно пойдут и колеса, потому что человек находит в священном изречении столько преуспевания, сколько сам в нем преуспевает. Если «пернатое животное» в созерцании устремится в горнее, то и колеса тотчас поднимаются от земли, потому что человек уже не признает земным то, что прежде по его уверенности в священном изречении казалось сказанным по земному обыкновению. И человек ощущает в чувстве сердца, что слова Священного Писания суть слова Небесные, когда, воспламененный благодатью созерцания, он возвышается к Небесному. Когда дух читающего наполняется горней любовью, тогда познается дивная и несказанная сила священного изречения. Итак, колесо поднимается вверх, потому что животное поднимается вверх. Далее следует: «Куда дух хотел идти, туда шли и они; куда бы ни пошел дух, и колеса поднимались наравне с ними…» (Иез. 1:20).

Итак, куда стремится дух читающего, туда направляются и Божественные изречения, потому что, если ты будешь видением и чувствованием отыскивать в них что-либо высокое, то эти самые священные изречения возвышаются вместе с тобой, с тобой поднимаются вверх. И хорошо о тех же колесах говорится «…наравне с ними…». Ибо, если дух читающего желает знать в них нравственное или историческое, то за ним последует нравственно-исторический смысл. Если желает знать смысл символический, то тотчас узнается в нем образное выражение. Если желает знать что-либо созерцательное, то и колеса тотчас получают как бы крылья и возносятся в воздух, потому что в словах священного изречения открывается разумение Небесного. Итак, «Куда дух хотел идти, туда шли и они; куда бы ни пошел дух, и колеса поднимались наравне с ними…», потому что колеса следуют за Духом. И они следуют за Духом, потому что слова священного изречения, как часто уже было сказано, поднимаются через разумение по смыслу читающего.

В одной и той же мысли Писания один довольствуется только историей, другой отыскивает нравственное знание, третий через образ ищет созерцательного разумения. И по большей части так бывает, что в одном и том же предложении можно найти все три смысла. Так, пр. Моисей, когда заметил горящую купину (см. Исх. 3:3), подошел к ней ближе, чтобы видеть, что происходит, и вот, купина горела, но не сгорала. Это есть великое чудо. Если ты останавливаешься на одной только истории, то и в ней есть пища для души читающего, чтобы тебе узнать, что в дереве огонь горит, а дерева не сжигает. Но если ты ищешь нравственного разумения, то, что означает пламя, если не закон, о котором написано: «…одесную Его огнь закона» (Втор. 33:2)? И что означает купина, если не народ иудейский, окруженный «колючками» своих грехов. Горящая купина не могла сгореть, потому что иудейский народ, хотя и получил огонь закона, однако же, и «колючек» грехов своих не опалил и пороков не пожег пламенем Божественного Слова. Иной, может быть, в этом событии через образ желает созерцать большее. И поскольку смысл его возрастает, то поднимаются и колеса. Ибо среди людей совершенным человеком стал Единородный Сын Божий, Который не имел Своих грехов, но принял «колючки» нашего нечестия и благоволил за нас смириться даже до страдания и принять на Самого Себя огонь нашего несчастья. Но Он горел и не сгорал, потому что хотя и умер по человечеству, однако же, пребыл бессмертным по Божеству. Он заимствовал от нас то, что нужно было для жертвы за нас и, однако, пребыл нестрадаемым и неизменяемым в собственных свойствах, чтобы изменить нас в наших свойствах.

Итак, один, может быть, через историю отыскивает нравственный смысл, а другой через разумение иносказания стремится к созерцанию. По истории всем известно то, что написано в законе, чтобы у голубя, приносимого в жертву за грех, надломлена была голова от тела так, чтобы оставалась на шее, а не совсем была отделяема (см. Лев. 1:15; 5:8). Для читающих в этих словах, несомненно, присутствует исторический смысл. Но если ты желаешь это разуметь в нравственном смысле, то колесо приводится в действие, когда мысль священного слова возводит тебя к нравственному разумению. Ибо мы сами в жертвоприношении Всемогущему Богу должны быть голубями, так, чтобы наша голова была надломлена от тела, т.е. душа, перестав угождать плоти, возводилась бы к добродетели. Ибо мы не без основания разумеем здесь под головой душу, потому что, как голова управляет телом, так душа управляет действиями. Заповедуется голову свернуть, чтобы ты исполнял то, что говоришь, и уста соединял с делами. И голову надо было свернуть так, чтобы она была отделяема от тела, но часть оторванную заповедуется оставлять при своем теле, именно потому, что душа должна быть оторвана от плотского услаждения, но не должна быть оторвана от попечения о необходимом. Ибо поэтому написано: «…попечения о плоти не превращайте в похоти» (Рим. 13:14). Итак, что запрещается делать «…в похоти», то без сомнения дозволяется по необходимости. Поэтому голова голубя частью оторвана, а частью не оторвана, чтобы, как сказано, наша душа была оторвана от похоти плоти, и, однако же, не оторвана от заботы о необходимом для нее. Что, если кто-либо этот род жертвоприношения под образным смыслом нашего Искупителя возведет к созерцанию? Итак, пусть смело возвышается дух, пусть поднимаются животные, чтобы вместе с ними поднимались колеса. Ибо, кто наш Глава, если не Искупитель рода человеческого? О Нем написано: «…поставил Его выше всего, главою Церкви, которая есть Тело Его…» (Еф. 1:22-23). Когда иудеи преследовали Его, тогда усиливались истребить на земле даже Его имя. И когда увидели распятым и погребенным, тогда подумали, будто Он уже оторван от любви всех людей. Но глава голубя была и оторвана, и, однако же, от тела своего не отделена, потому что тем, что Он претерпел за нас смерть, Он всех нас теснее соединил с Собою, а тем, что Он видимо спрятал Себя от наших очей, Он невидимо укоренил Себя в наших душах. Итак, оторванная голова голубя соединилась с телом, потому что, хотя Искупитель наш пострадал за нас, но от нас не отделился через страдание. Итак, поскольку изречения Священного Писания возвышаются с духом читающих, то правильно теперь говорится: «Куда дух хотел идти, туда шли и они; куда бы ни пошел дух, и колеса поднимались наравне с ними…».

 


 

Понедельник, 13 ноября 2017 г.

Слова Священного Писания для человека суть пища и питие

«…сын человеческий! съешь…» (Иез. 3:1).

Некоторые люди, читая Священное Писание и проникая в смысл его высоких мыслей, иногда, меньшие заповеди, данные для более слабых, по надмению чувств обычно оставляют без внимания, или хотят дать им другой смысл. Но, если бы они правильно разумели в Нем высокое, то не стали бы оставлять без внимания и меньших заповедей, потому что Божественные заповеди в некоторых местах внушаются высоким разумом, а в других местах написаны для понимания более слабыми, чтобы они через приращения ведения как бы некоторою поступью ума возрастали и достигали высшего разумения. Поэтому теперь святому пророку говорится: «…сын человеческий! съешь…».

Ибо то, что есть в Священном Писании, необходимо съедать, потому что и его малое составляет основу праведной жизни и его великое созидает тонкое разумение. Затем следует: «…съешь, что перед тобою, съешь этот свиток, и иди, говори дому Израилеву. Тогда я открыл уста мои, и Он дал мне съесть этот свиток» (Иез. 3:1-2).

Священное Писание – есть наша пища и питие. Поэтому Господь через другого пророка угрожает: «…пошлю на землю голод, - не голод хлеба, не жажду воды, но жажду слышания слов Господних» (Ам. 8:11). Итак, Кто, по собственному своему изречению грозит истощить нас голодом и жаждою, Тот показывает, что Его слова суть пища и питие. Но надо заметить, что они иногда суть пища, а иногда питие. Ибо в местах трудных, которых без толкования понять нельзя, Священное Писание есть пища, так как то, что объясняется для того, чтобы было понятно, как бы предварительно разжевывается для того, чтобы быть проглоченным. А в местах легких – питие. Итак, ясные заповеди мы пьем, потому что и без объяснения можем их понимать. Поэтому пр. Иезикиилю не говорится о священном свитке «пей», но «…съешь…», т.к. он должен был услышать сложное и загадочное. Ясно говорится как бы так: рассуди и уразумей, т.е. разжуй и проглоти. Но в священных изречениях нами при их изучении должен быть соблюдаем такой порядок, чтобы мы их понимали для того, чтобы мы, сокрушаясь о нашем беззаконии и сознавая грехи, нами содеянные, прежде старались избежать новых.

И когда от частого употребления слез в желании оставления наших грехов появится упование, тогда словами Божиими, которые разумеваем, мы должны и других привлекать к жизни. Ибо они для того и должны быть понимаемы, чтобы и нам были полезны, и другим были сообщаемы с духовным намерением. Поэтому хорошо говорится: «…съешь этот свиток, и иди, говори дому Израилеву...». О святой пище как бы ясно говорится: съешь и напитайся, насытившись, делись, принимай и раздавай, трезвись и трудись.

И замечательно, что пророк добавляет: «Тогда я открыл уста мои, и Он дал мне съесть этот свиток». Другой пророк свидетельствует, что уста эти находятся в сердце: «…уста льстивы, говорят от сердца притворного» (Пс. 11:3). Итак, мы отверзаем уста, когда приготовляем сердца к разумению смысла священного слова. Поэтому и пророк отверз уста, чтобы уразуметь слова Господа, так как желания сердца нашего направляются к дыханию Божественной заповеди, чтобы что-либо принять от пищи жизни. Но принятие этой самой пищи не зависит от наших сил, если нас не напитает Тот, Кто повелел открыть уста. Ибо питают того, кто сам по себе есть не может. А поскольку наша немощь не способна к принятию Небесных слов, то нас Сам питает Тот, Кто во времени отсыпает необходимую нам меру пшеницы, чтобы мы по благодати Божественного распоряжения ежедневно напитывались пищей, и в этот день разумели в Священном Писании то, что вчера не знали, а завтра познавали то, чего не знали сегодня. Ибо Всемогущий Бог столько раз как бы простирает руку к устам нашего сердца, сколько раз открывает нам разумение и посылает в пищу священные слова для усвоения их смыслов. Итак, Он напитывает нас «свитком», когда по мерному раздаянию открывает нам смыслы Священного Писания, и их сладостью наполняет наши помышления.

 


 

Вторник, 14 ноября 2017 г.

Насыщение словом Божиим меняет внутренний настрой души

«и рече ко мне: сыне человечь, чрево твое снест, и внутренности твои наполнятся свитком сим, который Я даю тебе…» (Иез. 3:3)[1].

В древнем переводе нет слов: «…чрево твое снест…», но «…уста твоя снедят, и чрево твое насытится…». Ибо уста наши «снедают», когда мы читаем слово Божие, но наше чрево насыщается, когда мы усваиваем разумом и исполняем то, в чем, читая, трудимся. Но в позднейшем переводе, который мы признаем вернейшим, написано: «…чрево твое снест, и внутренности твоя наполнятся…». В Священном Писании иногда чревом выражается понятие о душе. Поэтому через пр. Иеремию говорится: «Утроба моя! утроба моя! скорблю…» (Иер. 4:19). Поскольку он это говорил о духовном, а не о телесном чреве, то добавляется: «…во глубине сердца моего…» (Иер. 4:19). Если бы пророк стал говорить о болезни своего телесного чрева, то это никак не могло относиться к спасению народа. Но чревом был болен тот, кто чувствовал скорбь души. Но для чего нам представлять пример пророка, когда мы имеем ясное свидетельство Господа? Ибо когда говорит сама Истина, тогда, по необходимости, пророк должен молчать, потому что, когда светит солнце, светильник не нужен. Итак, Истина говорит: «Кто верует в Меня, у того, как сказано в Писании, из чрева потекут реки воды живой» (Ин. 7:38). Ибо, от души верующих текут святые проповеди, как бы от их чрева текли реки живой воды. Но что значат внутренности чрева, если не внутреннее настроение души, то есть, справедливое намерение, святое желание, смиренная перед Богом и благорасположенная к ближним воля? Поэтому теперь правильно говорится: «…чрево твое снест, и внутренности твои наполнятся…», потому что, когда наша душа принимает пищу от Истины, тогда наши внутренности уже не остаются пустыми, а бывают насыщенными пищей жизни.

Представим, насколько любвеобильно обещание, в котором говорится: «…чрево твое снест, и внутренности твои наполнятся свитком сим, который Я даю тебе…». Ибо читают многие, но от самого чтения бывают голодны. Многие слушают голос проповеди, но после выслушанного уходят пустыми. Чрево их хотя и снедает, но внутренности не наполняются, потому что они хотя и понимают умом смысл священного изречения, но забывая и не соблюдая услышанного, не перелагают его во внутренности сердца. Поэтому через другого пророка Господь укоряет некоторых: «…обратите сердце ваше на пути ваши. Вы сеете много, а собираете мало; едите, но не в сытость; пьете, но не напиваетесь…» (Агг. 1:5-6). Много для сердца своего сеет, но мало получает тот, кто через чтение или слушание многое знает о Небесных заповедях, но по своей небрежной деятельности мало приносит плодов. Ест и не насыщается тот, кто, слушая слова Божии, желает прибыли или славы века сего. Пьет и не пьянеет тот, кто ухо направляет к голосу проповеди, но сердца не изменяет. Ибо от пьянства смысл у пьющих обычно меняется. Итак, тот, кто расположен к познанию Слова Божия, но желает приобретать то, что принадлежит веку сему, пьет и не пьянеет. Если бы он пьянел, то, без сомнения, переменил бы настроение души так, что уже не стал бы желать земного, перестал бы любить суетное и преходящее, которое любил до того. Ибо об избранных через псалмопевца говорится: «насыщаются от тука дома Твоего…» (Пс. 35:9). Потому что они исполнены такой любови ко Всемогущему Богу, что после перемены душевного настроения сами для себя кажутся чужими, исполняя то, что написано: «…если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя…» (Мф. 16:24). Отвергается самого себя тот, кто изменяется к лучшему, и начинает быть тем, кем не был, и перестает быть тем, кем был.

К сожалению, мы часто видим некоторых, что они, услышав глас проповеди, как бы решились на перемену, но переменили внешнее состояние, а не душу, так что облачились в религиозную одежду, но не отвергли прежней жизни. Ибо они во гневе чрезвычайно раздражаются, в припадке злобы бросаются с неистовством на оскорбление ближнего, гордятся некоторыми своими добрыми делами, выказанными перед глазами человеческими, с жадностью домогаются мирской прибыли, и имеют уверенность в своей святости на основании одного только внешнего состояния, в котором пребывают. Этим людям, что другое надо внушать, если не то, что знаменитый учитель говорит некоторым исполнителям внешнего закона: «Ибо во Христе Иисусе ничего не значит ни обрезание, ни необрезание, а новая тварь» (Гал. 6:15). Ибо не велика заслуга, если что-либо совершается нами внешним образом или в теле, но крайне важно обращать внимание на то, что совершается в душе.

 



[1] На церковнославянском языке: и рече ко мне: сыне человечь, уста твоя снедят, и чрево твое насытится свитка сего даннаго тебе… Синодальный перевод: и сказал мне: сын человеческий! напитай чрево твое и наполни внутренность твою этим свитком, который Я даю тебе


 

Среда, 15 ноября 2017 г.

Что для совершенных говорится духовно, то для слабых сообразуется с буквой

«Когда я взирал на животных, тогда явилось одно колесо над землею» (Иез. 1:15)[1].

Что означает колесо, если не Священное Писание, которое со всех сторон обращается к умам слушающих и не задерживается на пути проповеди никаким углом заблуждения? Оно обращается к слушающим каждой частью, ибо среди приятностей и неприятностей вращается вперед истинно и тихо. Круг его заповедей иногда поднимается вверх, иногда опускается вниз; что для совершенных говорится духовно, то для слабых сообразуется с буквой; и то, что младенцы разумеют по букве, ученые мужи через духовное разумение возводят вверх. Ибо кто из младенцев видит что-либо кроме истории священного чтения в том событии с Исавом и Иаковом, когда один посылается на ловлю для получения благословения, а другой через подлог матери получает благословение отца (см. Быт. 27:3)? Именно в этой истории, когда разумея несколько тоньше обычного, обнаруживаем то, что Иаков не обманом похитил благословение первородного, но получил должное себе, так как по уступке брата купил его за отданную им чечевицу.

Если кто, разумея выше, хочет рассмотреть дела того и другого через тайны аллегории, тот тотчас от истории возвышается в таинственность. Ибо что значит, что Исаак желает кушать от ловли старшего своего сына, если не то, что Всемогущий Бог желал питаться добрыми делами иудейского народа? Но, когда тот замедлил, Реввека подставила младшего, потому что, когда иудейский народ искал добрых дел вне, тогда благодать, подобно матери, научила языческий народ, чтобы он представил Всемогущему Отцу пищу доброго делания и получил благословение старшего брата. Он саму эту пищу приготовил из домашних животных, потому что языческий народ, не желая благоугождать Богу внешними жертвоприношениями, говорит словами пророка: «На мне, Боже, обеты Тебе; Тебе воздам хвалы» (Пс. 55:13). Что означает, что тот же Иаков прикрыл руки, и плечи, и шею козлиными кожами, если не то, что козел, по обычаю, приносим был в жертву за грех? И языческий народ, хотя и заклал в себе грехи плоти, однако же, не краснея, признавался, что он покрыт плотскими грехами. Что значит, что он надевает одежды старшего брата, если не то, что он в доброй деятельности оделся в заповеди Священного Писания, которые были даны старшему народу? И меньший дома пользуется тем, что старший, выходя вон, оставил внутри, потому что языческий народ содержит в сердце те заповеди, которых иудейский народ не мог содержать, когда обратил в них внимание на одну только букву. И что значит, что Исаак не знает того сына, которого благословляет, если не то, что о языческом народе Господь сказал через псалмопевца: «…народ, которого я не знал, служит Мне; по одному слуху о Мне повинуются Мне…» (Пс. 17:44-45)? Что означает, что он предстоящего не видит и, однако же, видит то, что случится с ним в будущем, если не то, что Всемогущий Бог, когда через Своих пророков предсказывал язычеству желаемую ими благодать, в то время еще Сам не видел его в благодати, потому что оставил его в заблуждении, и несмотря на это, предвидел благодатью благословения, что Он некогда заберет его к себе? Поэтому тому же Иакову, представляющему образ языческого народа, в благословении говорится: «…вот, запах от сына моего, как запах от поля [полного], которое благословил Господь» (Быт. 27:27). Ибо как Истина в Евангелии говорит: «поле есть мир…» (Мф. 13:38), так и языческий народ, обращенный к вере, через избранных своих благоухает добродетелями в этом мире, поэтому запах сына исполнен запахом нивы.

Но иначе пахнет виноградный цвет, потому что велика сила и важно учение проповедников, которое наполняет души слушающих; иначе цвет оливкового дерева, потому что приятно дело милосердия, которое, подобно оливе, подкрепляет и делает светлым; иначе розовый цвет, потому что дивно благоухание, которое краснеет и исходит от крови мучеников; иначе цвет лилий, потому что красна жизнь плоти без нарушения девства; иначе цвет фиалки, потому что велика добродетель смиренных, которые, занимая последние места, не возвышаются по смирению от земли наверх и в сердце хранят порфиру царства Небесного; иначе пахнет колос, когда созревает, потому что совершение добрых дел приготовляется к насыщению тех, которые алчут правды. Итак, поскольку языческий народ в избранных своих рассеян повсюду в мире, и теми добродетелями, которые совершает, издает запах доброго мнения для всех, которые понимают, то справедливо говорится: «…вот, запах от сына моего, как запах от поля [полного]…». Но поскольку эти добродетели он имеет не сам от себя, то добавляется: «…которое благословил Господь».

А поскольку тот же народ избранных через некоторых возвышается даже к созерцанию, а через некоторых тучнеет делами только деятельной жизни, то справедливо добавляется: «да даст тебе Бог от росы небесной и от тука земли…» (Быт. 27:28). Ибо роса образуется сверху и тонко. И мы от росы небесной получаем столько, сколько через влияние внутреннего созерцания тонко видим что-либо из пренебесного. Поскольку же добрые дела мы совершаем посредством тела, то обогащаемся от тука земли.

Что значит, что Исав медленно возвращается к отцу, если не то, что иудейский народ поздно возвращается к благоугождению Богу? Ему и об этом говорится в благословении: «…будет же время, когда воспротивишься и свергнешь иго его с выи твоей» (Быт. 27:40). Потому что иудейский народ освободится от рабства греховного при кончине мира, как написано: «…пока войдет полное число язычников; и так весь Израиль спасется…» (Рим. 11:25-26).



[1]На церковнославянском языке: И видех, и се, коло едино на земли держащееся животных четырех. Синодальный перевод: И смотрел я на животных, и вот, на земле подле этих животных по одному колесу…


 

Четверг, 16 ноября 2017 г.

Души верующих – священные сосуды Господа

«…длиною в полтора локтя, и шириною в полтора локтя, а вышиною в один локоть…» (Иез. 40:42).

Мы уже говорили, что длина обозначает долготерпение надежды, а ширина – широту любви. Здесь же, столы, устроенные для всесожжения, имеют длину в полтора локтя, потому что святые отцы и учителя, простираясь в долготерпении к тайнам внутренней надежды, своей добродетельной жизнью весьма совершенны по отношению к мере обычной человеческой жизни, но по отношению к Божественным Таинствам, которые не могут быть понимаемы человеком вполне, до тех пор, пока он живет в этой смертной плоти, не совершенны. Итак, они сами в себе уже имеют локоть, но в отношении к Богу не имеют еще локтя, потому что, хотя они в добродетелях вполне совершенны, но о Боге имеют познание только отчасти. Вот для нас в мере стола для свидетельства встречается ап. Павел. Ибо он говорит: «…кто из нас совершен, так должен мыслить…» (Флп. 3:15). Посмотрим, совершенного ли он уже достиг уразумения тайн в том, что мыслит о Боге: «…я не почитаю себя достигшим…» (Флп. 3:13). Еще он говорит: «Ибо мы отчасти знаем, и отчасти пророчествуем; когда же настанет совершенное, тогда то, что отчасти, прекратится» (1 Кор. 13:9-10). И еще: «…теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан» (1 Кор. 13:12). Итак, если он совершен, и отчасти знает, то в отношении себя имеет локоть, но выше себя только пол локтя. Итак, пусть сердца святых простираются в совершенстве, которое они уже имеют, на один локоть. Но, поскольку, они еще не могут видеть вполне того, на что устремляют взор надежды, то пусть на половине локтя пресекается то, что они имеют выше одного локтя, так как в этой жизни они всегда должны считать себя несовершенными, и ревностнее стремиться к совершенству.

И в ширину столы имеют полтора локтя, потому что сердца святых, будучи расширены любовью к ближнему, которого видят и любят, имеют локоть. Ибо они могут любить вполне тех, которых вполне знают. Но Всемогущего Бога они хотя искренне любят, искренне чтут, однако же, еще не могут любить настолько, насколько должны, потому что еще не могут вполне видеть Того, Кого любят; а мера любви там меньше, где меньше мера познания. Итак, они имеют один локоть с половиною потому, что они уже имеют в душе целым то, что гораздо менее важно, т. е. любовь к ближнему; но то в них, что гораздо важнее, т.е. любовь к Богу, Которого не видят, еще неполно. Об этой любви, которая здесь начинается, чтобы в Вечном Отечестве от видения Господа достигнуть совершенства, справедливо говорит пр. Исаия: «…жив Господь, Коего огнь в Сионе, и пещь его в Иepyсалиме» (Ис. 31:9)[1]. Быть огнем в печи значит больше, чем быть просто огнем, потому что огонь может быть и малый, но в печи пламя жарче. Под Cионом здесь подразумевается созерцание, а под Иерусалимом – видение мира. Наш мир мы начинаем видеть здесь, чтобы после, в вечности, видеть Его в полноте. Итак, в Сионе зажигается огонь любовью к Господу, а в Иерусалиме печь раскаляется, потому что мы пламенем любви к Нему горим здесь до некоторой степени, где видим Его отчасти; но вполне воспламенимся там, где ясно увидим Того, Кого любим.

О высоте столов говорится, что они в один локоть. Что означает высота святых, если не их вера в невидимое. Верою принимается за верное то, чего не видят, и потому ею душа праведных возводится на высоту для того, чтобы презирать все видимое на земле, и последовать тому, что она слышит о невидимом на Небе. Итак, высота столов имеет один локоть, потому что в сердце всех святых есть единство веры. Единого Бога в Троице исповедали и отцы Ветхого Завета, и проповедники Нового Завета. Поэтому высота столов имеет ни более, ни менее, как один локоть, потому что вера всех отцов согласуется в великом для них единстве. Но те, кто уже совершенны в высоких добродетелях долготерпения надежды и в широте любви, должны быть чтимы благоговейно. И они должны принимать на свое лоно души юных для их хранения, и в очах Господа их приносить как некое всесожжение и жертвоприношение. Поэтому далее говорится: «…на которых (столах) ставят сосуды, в которых приносится всесожжение и жертва» (Иез. 40:42)[2].

Ибо, чем по сути являются души верующих, если не теми священными сосудами, которые наполняются словами благочестия для того, чтобы от своих сердец принести всесожжение жизни и молитвы? Поэтому и ап. Павел, когда еще был черств вере, за то, что принял слова Господа, был наполнен Небесной благодатью, и назван сосудом: «…он есть Мой избранный сосуд…» (Деян. 9:15). Поэтому пророк увещевает пастырей и учителей, говоря: «…очистите себя, носящие сосуды Господни!» (Ис. 52:11). Ибо, как бы столовые сосуды Господни носят те, кто учением поддерживают жизнь верующих, чтобы со временем довести ее до всесожжения и жертвы Господу. Но не надо оставить без внимания и то, что говорится, что в этих же самых сосудах приносится и всесожжение и жертва. Ибо всесожжение, как мы говорили ранее, всегда есть жертва, но жертва не всегда есть всесожжение, потому что, когда некая часть приносится в жертву, а некая оставляется, тогда совершается жертвоприношение, но не совершается всесожжения. В великом множестве верующих есть одни, кто оставляют все мирское, раздают все свое имущество, не оставляют ничего для самих себя, ревностно стремятся к Вечному Отечеству, и от полноты сердца в слезах закалают самих себя в жертву Богу. Они-то суть и те сосуды на столе, в которых приносится жертва всесожжения. И есть другие, кто пекутся о собственном доме, заботятся о детях, блюдут для них наследство; но, памятуя о вечном Суде, оказывают милосердие к бедным, по мере возможного дают им пропитание и одежду. Это именно те сосуды на столе, в которых приносится жертва, а не всесожжение. Поскольку святые увещанием, поддержкой, убеждением и страхом, в терпении настраивают сердца одних к тому, чтобы они оставили все, и всецело пламенели любовью к Господу, а сердца других настраивают к тому, чтобы они, не имея возможности оставить все, по крайней мере, были милосердны настолько, насколько могут, и с попечением о теле совмещали попечение о душе, то они (святые) носят сосуды стола Господня, устроенного из квадратных камней, на которых приносится всесожжение и жертва; потому что и совершенные, оставив все, все сердце воспламеняют любовью к Господу, и несовершенные приносят жертвоприношение Богу, ибо жертвуют отчасти.



[1] … Господь, Которого огонь на Сионе и горнило в Иерусалиме.

[2] …на них кладут орудия для заклания жертвы всесожжения и других жертв.

 


 

 

Пятница, 17 ноября 2017 г.

Добрые дела, которые не омыты слезами, несовершенны

«…там омывают жертвы всесожжения» (Иез. 40:38).

Те, кто в святом обращении через веру посвятили себя Господу, соделались для Него всесожжением. Но, поскольку, они еще много терпят в себе от своей поврежденной плоти, поскольку в них чистота сердца еще оскверняется нечистыми помыслами, постольку они ежедневно оплакивают себя, удручая себя непрестанным плачем. Ибо они исследуют слова и дела святых отцов, и когда признают себя недостойными, тогда «в двери ворот» омывают всесожжение. Так, кто-либо, имея страх Всемогущего Господа, дал обет быть терпеливым, никому не платить поношением за поношение, все переносить равнодушно; и, несмотря на то, когда его неожиданно из уст ближнего поразит поношение, тогда он в смущении, может быть, говорит нечто такое, чего не должен был говорить. Без сомнения, он уже есть всесожжение, но еще неомытое. Может быть, он при нанесенных оскорблениях показал терпение, и промолчал; но, несмотря на то, он внутренне скорбит о тех поношениях, которые переносит, поэтому душа его получает язву в любви. Истинное терпение ecть то, которое любит даже того, от кого терпит. Ибо терпеть и ненавидеть, не значит иметь добродетель кротости, но прикрытие злобы. Итак, он часто в своем помысле осуждает себя, укоряет самого себя за то, что скорбит; но, несмотря на то, не может преодолеть себя, чтобы не скорбеть. Следовательно, он по доброму обещанию есть всесожжение, но по скорби, его охватывающей, еще не омытое. Иной решился раздать все свое имение нищим, не оставлять ничего для себя самого, предать свою жизнь только единому Вышнему правлению; но, может быть, в то время, когда он раздает свое имение бедным, его беспокоит помысел, который говорит: чем ты будешь жить, если все раздашь? Впрочем, он не перестает раздавать, но что прежде раздавал с радостью, то теперь раздает с прискорбием. Что значит его душа, если не всесожжение милосердия, однако же, оскверненное скорбью помысла? Он или совсем не должен был на это решаться, или, после решимости, отнюдь не сомневаться. Иной, презрев гордость мира, решился убегать от почестей и достоинств века сего, пожелал иметь последнее место среди людей, чтобы быть тем выше в непрестающей славе, чем ниже казался в преходящей жизни. Может быть, он, когда нечаянно узнает, что его презирает ближний, огорчится тем, что его презирают. Ему хотя и хочется быть на низком месте, но не хочется казаться презренным. Обет уже возвышает его, но слабость еще тянет вниз. Поэтому, он по обету уже есть всесожжение, но по слабости еще не очищенное. Итак, те, кто произнесли самые лучшие обеты, еще имеют некоторую виновность через свою слабость, когда в словах учителей уразумевают жизнь отцов, и познают, в чем они виновны, и предаются слезам покаяния, омывая свое всесожжение «в двери ворот».

Давайте еще раз размыслим о том, что значит жертвоприношение, а что всесожжение. Ибо, когда кто-либо из своей собственности часть жертвует Богу, а часть не жертвует, то это значит жертвоприношение. Но, когда он пожертвует Богу все, что имеет, все, чем живет, все, о чем мудрствует, тогда это значит всесожжение. Ибо есть люди, которые еще пристрастны к этому миру, и, однако же, из своего имущества помогают бедным, выступают на защиту притесненных. Они своими добрыми делами совершают жертвоприношение, потому что и Богу приносят нечто в жертву от трудов своих, и для себя нечто оставляют. И есть другие, кто ничего не оставляет для себя, но все: смысл, язык, саму сущность и жизнь, которую получили, приносят в жертву Всемогущему Господу. Что же они приносят, если не всесожжение, или вернее, они сами делаются всесожжением? Ибо израильский народ первую жертву принес в Египте, а вторую в пустыне (см. Исх. 12-13). Итак, кто еще имеет пристрастие к миру, но уже делает что-либо доброе, тот приносит жертву Богу в Египте. А кто оставляет настоящий мир, и делает добро, которое может, тот, как бы оставив уже Египет, совершает жертвоприношение в пустыне, потому что, устранив от себя шум плотских пожеланий, он в спокойствии своей души и в уединении жертвует Богу все то, что делает. Итак, хотя, как сказано, и всесожжение есть жертвоприношение, однако же, всесожжение важнее жертвоприношения; потому что душа, нестесняемая наслаждениями сего мира, все, что имеет, сжигает на алтаре Всемогущего Бога.

Нам надо знать и то, что есть люди, оставляющие мир; и порой они приносят в жертву все, что имеют, но мало пекутся о совершенстве своих добрых дел; и, хотя сделанное ими есть всесожжение, но так как они не умеют плакать и осуждать самих себя, и не разжигают себя любовью к слезам, то их всесожжение несовершенно. Поэтому через псалмопевца говорится: «Да воспомянет все жертвоприношения твои и всесожжение твое да соделает тучным» (Пс. 19:4). Сухим всесожжением является то доброе дело, которого не омывают молитвенные слезы. А всесожжение бывает тучно тогда, когда совершаемое доброе дело от смиренного сердца поливается слезами. Поэтому еще говорится: «Всесожжения тучные вознесу Тебе…» (Пс. 65:15). Ибо, кто делает доброе дело, но не умеет из любви к Всемогущему Богу усердно к Нему плакать, тот имеет всесожжение, но тука на всесожжении не имеет. Но, тspan style=Четверг, 16 ноября 2017 г.mso-bidi-font-style: normal;a href=emот приносит Господу всесожже/spancenterem style=1emния тучные, кто творит добрые дела, и горит стремлением к видению своего Создателя, спешит к достижению радостей вечного созерцания, и от любви, которой пламенеет, самого себя закалает в слезах. Итак, нам надо стараться, чтобы решительно отстать от злых дел, чтобы постоянно творить добрые дела, которые можем, но чтобы и в самих творимых добрых делах, проникаться любовью вечного света. Ибо только эта любовь света разгоняет мрак сердца, чтобы мы яснее могли видеть, не примешивается ли что-либо нечистое к тем добрым делам, которые мы совершаем. Нам необходимо тщательно исследовать свое дело, каково оно, какое мы имеем помышление в деле, какое намерение самого дела. И когда заметим, что к нашему доброму делу примешалось нечто злое, или нечистое самоуслаждение, тогда возвратимся к слезам, и станем омывать наше всесожжение.

Есть люди, которые самих себя посвятили на великие подвиги ради Господа; они достигают такого совершенства, что никогда и ни при какой трудности не уклоняются в них, так как в рассуждении о чистоте, плоть никак не может низвергнуть души в наслаждение нечистым помыслом. Хотя иногда она и побуждает ее к тому через нашептывание, но восставать ей не дозволяется, потому что ее попирают силой разума. И рассуждая в терпении, ни беспорядочное слово не выйдет из уст, ни тайная скорбь не стеснит души, ни в раздаянии милостыни никакое подозрение об обеднении не родит печали, и, имея в рассуждении смирение, никакое презрение не потревожит души. Но, когда они уже накрепко стали в том, чему праведно посвятили себя, тогда они приводят на память прежние грехи, учиненные до доброй решимости, и плачут от воспоминания того, что беззаконно ими совершено. Итак, они по той жизни, которую проводят, суть всесожжение, но по той жизни, которую вели прежде, нечистое. Поэтому они омывают всесожжения «во входе ворот», потому что в разумении, которое получили из отеческих изречений, они наказывают себя ежедневным плачем, и слезами омывают ту жизнь, которую некогда зачернили делами нечестия. Итак, между тем, и мы обратим взоры ума на жизнь протекшую, вспомним, кто мы были, когда следовали за желаниями сего мира. И если мы уже всем сердцем служим Господу, то будем оплакивать то, что припомним за собою греховного, будем слезами омывать наше всесожжение.

 


 

Суббота, 18 ноября 2017 г.

Праведник имеет скорбь, а нечестивый горе

«…и вписано бяше в нем рыдание и песнь и горе» (Иез. 2:10)[1].

Прежде рассуждения о заложенных смыслах в прочитанном, давайте рассмотрим значения употребляемых слов. Слово «песнь» обычно нами употребляется иногда в хорошем значении, а иногда в худом, потому что о песне можно говорить: как о радости и как о печали. Но мы, исследуя употребления слова «песнь» в Священном Писании, видим, что оно обычно употребляет слово «песнь» в хорошем значении, так и мы в этом месте принимаем слово «песнь» в хорошем значении. Ибо, когда Всемогущий Бог перевел Свой народ через Чермное море, то: «…Тогда Моисей и сыны Израилевы воспели Господу песнь сию…» (Исх. 14:31). И, когда царь Давид одержал победу над врагами, то написано: «И воспел Давид песнь Господу в день…» (2 Цар. 22:1). И царь Соломон говорит: «яко уксус селитре, тако поющий песни сердцу развращенному» (Притч. 25:20)[2]. Как уксус, вливаемый в селитру, тотчас заставляет селитру кипеть и пениться, так и развращенная душа, когда подвергается обличению или сильным словам проповеди, убеждаемой к добру, от исправления делается худшей, и воспламеняется несправедливостью негодования оттуда, откуда должна была бы получить обуздание в несправедливости. И через блаженного Иова о неблагодарном и отчаивающемся говорится: «и не говори: где есть Бог создавший меня, который дал песни в ночи» (Иов. 35:10)[3]. Ибо «песнь в ночи» есть утешение в скорби. Мы поем «песнь в ночи», когда пребывая в тесноте настоящей жизни, утешаем себя будущими вечными радостями. На необходимость «песни в ночи» указал нам апостол, когда сказал: «утешайтесь надеждою; в скорби будьте терпеливы…» (Рим. 12:12). «Песнь в ночи» пел царь Давид, когда говорил: «Ты еси прибежище мое от скорби обдержащия мя: радосте моя, избави мя от обышедших мя» (Пс. 31:7)[4]. Ибо кто говорит, что окружен несчастьями, и, однако же, Бога называет своею радостью, тот, без сомнения, «поет песнь в ночи». Итак, почти всегда Священное Писание употребляет слово «песнь» в хорошем значении, поэтому и нам в этом месте должно разуметь его в том же значении.

Но слово «горе» в Писании чаще выражает плач вечный, нежели настоящий. Поэтому написано: «а беззаконнику - горе, ибо будет ему возмездие за дела рук его» (Ис. 3:11). И блаженный Иов говорит: «Аще бо нечестив буду, люте мне, аще же буду праведен, не могу возникнути: исполнен бо есмь безчестия» (Иов. 10:15)[5]. Ибо несчастье праведных есть временное. Следовательно, «люте» («горе») сказал тот, кто отличал его от временного несчастья, кто утверждал, что и праведник имеет скорбь и нечестивый горе. И сама Истина лично говорит: «Горе миру от соблазнов…» (Мф. 18:7) и «…Горе вам, смеющиеся ныне! ибо восплачете и возрыдаете» (Лк. 6:25) и «Горе же беременным и питающим сосцами в те дни…» (Лк. 21:23).

Теперь нам предстоит обсудить, какие смыслы подразумеваются в Святой Книге под понятиями: рыдание, песнь и горе.



[1] На церковнославянском языке: …и вписано бяше в нем рыдание и жалость и горе. Синодальный перевод: …и написано на нем: «плач, и стон, и горе».

[2] Что снимающий с себя одежду в холодный день, что уксус на рану, то поющий песни печальному сердцу.

[3] Но никто не говорит: где Бог, Творец мой, Который дает песни в ночи.

[4] Ты покров мой: Ты охраняешь меня от скорби, окружаешь меня радостями избавления.

[5] Если я виновен, горе мне! если и прав, то не осмелюсь поднять головы моей. Я пресыщен унижением; взгляни на бедствие мое

 

 


 

 

Воскресенье, 19 ноября 2017 г.

Кого страх не располагает к покаянию и надежда наград в вечности не восстанавливает, тот уже осужден

«…и вписано бяше в нем рыдание и песнь и горе» (Иез. 2:10)[1].

Итак, нам предстоит обсудить, какие смыслы в Священной Книге несут эти три понятия: рыдание, песнь и горе.

Слово «рыдание» употреблено потому, что оно говорит о покаянии грешников. «Песнь» же написано потому, что в ней предвозвещаются радости праведных. «Горе» же потому, что в нем выражено осуждение нечестивых. Итак, чтобы очистить грехи, разумей в этой Книге то, что написано о сокрушении: «Раздирайте сердца ваши, а не одежды ваши…» (Иоил. 2:13). И еще: «Сокрушайтесь, плачьте и рыдайте; смех ваш да обратится в плач, и радость - в печаль» (Иак. 4:9). А чтобы иметь радость от обетования будущей радости, познай, какие в этой Книге написаны песни хвалы вечной: «Блаженны живущие в доме Твоем: они непрестанно будут восхвалять Тебя» (Пс. 83:5). И как через некоторого мудрого о Небесном Иерусалиме говорится: «и площади Иерусалимские выстланы будут бериллом, анфраксом и камнем из Офира. На всех улицах его будет раздаваться: аллилуия, - и будут славословить…» (Тов. 13:17-18). Об этой песни Небесного Отечества приходили возвещать нам его граждане, которые согласно взывали: «слава в вышних Богу, и на земле мир, в человеках благоволение!» (Лк. 2:14). Но, если ты еще привязан душой к настоящему веку, если еще услаждаешься земными удовольствиями, то не можешь любить вечных радостей, о которых слышишь. Итак, познай из этой Книги «горе», о котором в ней написано, и страхом прогони от души то, что ты любишь, чтобы тебе иметь возможность с момента собственного суда возлюбить песнь, о которой ты читаешь. Ибо там под видом одного осужденного выражается все множество нечестивых, когда голосом Истины говорится: «…связав ему руки и ноги, возьмите его и бросьте во тьму внешнюю; там будет плач и скрежет зубов» (Мф. 22:13). Все нечестивые попадут во тьму кромешную за то, что ни верою, ни делами не ходили во свете Истины. Они в нее низвергаются связанными по рукам и по ногам за то, что сейчас, имея возможность и время действовать и ходить, не хотят иметь свободными руки и ноги для совершения добрых дел. Горе там нечестивым, ибо написано: «…червь их не умрет, и огонь их не угаснет…» (Ис. 66:24). И осужденным и отверженным говорится: «…идите от Меня, проклятые, в огонь вечный, уготованный диаволу и ангелам его» (Мф. 25:41). Итак, в этой Книге содержится все, что назидает, все, что научает. Ибо, если ты согрешил, и уже начал сожалеть о том, что учинил недозволенное, то для научению себя совершению покаяния, находишь, что означает «…рыдание…». Желая облегчить душу надеждой Небесных радостей, к утешению твоему находишь «…песнь…». Но если ты и зло сотворил, и не сожалеешь о том, что сотворил его, а поднимаешь шею души, не приклоняешь ее ни к рыданиям покаяния, ни исправляешься от ожидания Небесных радостей, то хочешь или не хочешь, там услышишь написанное «…горе», так что, кого ни страх не располагает к смиренному покаянию, ни надежда горних наград не восстанавливает, тот уже ныне предвидит наказание своей виновности и без извинения подвергается вечному наказанию.

Итак, что, братья, что должно нам делать, несчастным, если не то, чтобы постоянно быть внимательными к словам этой Книги, и совершенные нами грехи, омывать слезами, чтобы через рыдание покаяния достигнуть песни жизни? А, в случае нашего нехотения, удручать себя покаянием, чтобы после не чувствовать бесконечного горя. И пусть не доводит нас до отчаяния множество ран наших, потому что могущество Врача выше, чем величина нашего расслабления. Ибо кого не может возвратить ко спасению Тот, Кто мог все сотворить из ничего? Потому что Единородный (Сын) совечен Всемогущему Отцу, Который с Ним живет и царствует, в единении со Святым Духом, Бог через все веки веков. Аминь.

 



[1] На церковнославянском языке: …и вписано бяше в нем рыдание и жалость и горе. Синодальный перевод: …и написано на нем: «плач, и стон, и горе».

 

 


 

Понедельник, 20 ноября 2017 г.

Истинно смиренным делает человека созерцание Премудрости Божией

«ибо, когда был голос над твердью, которая была над главою их, тогда они стояли, и опускали крылья свои» (Иез. 1:25)[1].

Мы рассудили «вышнюю твердь» объяснить двояким разумением. Ибо, как сказано, под именем «тверди» могут быть разумеваемы Небесные власти. И под именем же «тверди» может быть разумеваем воплощенный Единородный, потому что в Нем наше естество утвердилось для жизни в вечности. Поэтому мы прежде скажем, что разумеваем об ангелах, а потом о Господе ангелов. Итак, говорится: «ибо, когда был голос над твердью, которая была над главою их, тогда они стояли, и опускали крылья свои». Рассматривая это место, нам сначала надо представить, что «опустить» означает простереть не снизу вверх, но сверху вниз направить, как и впереди было сказано: «…когда они останавливались, тогда опускали крылья свои» (Иез. 1:24). Теперь, нам должно отыскать, что за голос был над твердью. Но этот голос мы лучше уразумеем, если сами, восходя как бы снизу вверх, будем идти шаг за шагом. Как телесный дух возбуждается голосом, так смысл ума возбуждается разумением, которое производится внутри. Итак, голос в уме есть как бы некий звук разумения. Но надо знать, что на наши чувства иногда действует голос плоти, иногда голос души, иногда голос тверди, иногда голос, который превыше тверди.

Представим себе, что кто-либо, оскорбленный от ближнего, замышляет по человеческому разуму взаимно воздать оскорблением, воздать злом за зло. Это говорит ему в уме голос плоти, потому что, когда Божественные заповеди повелевают нам благотворить ненавидящим нас, благословлять проклинающих нас (см. Мф. 5:44), то замышляющий ответить злом ненавидящим его слышит в душе голос плоти. Ежедневно мы занимаемся многими земными делами, а после этого возвращаемся к молитве. Душа воспламеняется к сердечному сокрушению, но в уме нам представляются образы тех дел, которые мы сделали, и в молитве они препятствуют напряжению сердечного сокрушения; и то, что мы свободно делали вне, мы теперь невольно терпим внутри так, что фантазии от помыслов рассеивают наш ум различными телесными образами, чтобы он был рассеян и во время молитвы не имел полной самособранности. И это тоже есть голос плоти.

Но, когда мы и это препобеждаем и от умственных очей устраняем все телесные образы, тогда, исследуя в самих себе само естество души, какой должна быть та, которая может оживотворять плоть, но не может саму себя удерживать в добрых помышлениях, как бы ей этого не хотелось, вдруг обнаруживаем некий разумный дух, живущий в нас могуществом Создателя, оживляющий поддерживаемое им тело, однако же, подверженный забвению, изменяемый, которого часто поражает страх, или воскрыляет радость. Итак, разум души есть ее голос, и звучит в нас тем, каким есть; но этот голос еще под твердью.

Но возвышая душу, мы желаем гласа от тверди, когда познаем, каково должно быть то бесчисленное множество святых ангелов, которое предстоит перед лицом Всемогущего Бога; какое должно быть в них бесконечное торжество от видения Господа; какая полная радость, какой жар любви, не мучительный, но сладостный; какое должно быть в них одновременно желание видения Бога с удовлетворением, и какое удовлетворение с желанием. В этом деле ни желание не бывает мучительно, ни удовлетворение ему не производит отторжения. Мы задумываемся над тем, каким образом они, соединяясь с Блаженством, должны быть блаженны, как должны быть вечны от всегдашнего созерцания Вечности, как должны делаться светом, соединившись с истинным Светом, как должны переменить изменяемость на неизменяемость, всегда взирая на Неизменяемость. Но, когда мы это думаем об ангелах, то это еще голос «от тверди», а не «…над твердью…».

Итак, пусть дух сделает еще шаг вверх, и возвысится над всем сотворенным. Пусть в едином свете Создателя своего устремит очи веры на то, что Единый Бог оживотворяет все, сотворенное Им; что Он повсюду есть, и повсюду целый; что Он может быть чувствуем неописанным и непостижимым, и не может быть видим; что Он везде, и, однако же, далеко от нечестивых помыслов; что Он и там, где далеко, потому что где Его нет с благоволением, там Он присущ отмщением; что ко всему Он прикосновенен, однако же, не всего касается равномерно. Ибо некоторых вещей Он касается так, чтобы они имели бытие, но не так, чтобы они жили и чувствовали, каковы, например, все вещи нечувственные. Некоторых существ касается так, чтобы они имели бытие, жили и чувствовали, но не умствовали, как, например, бессловесных животных. Некоторых существ касается так, чтобы они имели бытие, жили, чувствовали и рассуждали, как, например, естества человеческого и ангельского. И хотя Он никогда не бывает неравным Самому Себе, однако же, неравного касается неравно. Что Он везде присутствует, и едва может быть обретfont-size: 12.0pt; font-family: margin: 0cm; margin-bottom: .0001pt; mso-add-space: auto; text-align: justify; text-indent: 14.2pt; line-height: normal; tab-stops: 14.2pt 274.2pt;/pmso-element: footnote;mso-bidi-font-style: normal;/spanp class=em style=/amso-bidi-font-style: normal;/emp class=quot;;аем; что мы последуем стоящему и не можем схватить Его. Итак, представим перед взором ума, каково должно быть то Естество, которое все содержит, все наполняет, все объемлет, над всем возвышается, все поддерживает. Не отчасти иное поддерживает, а над иным возвышается; и не отчасти иное наполняет, а иное объемлет: но, объемля, наполняет, наполняя, объемлет, поддерживая, возвышает, возвышая, поддерживает. Когда наш дух, слегка касается могущества этого Естества, углубляется в Него через размышление, тогда бывает глас «…над твердью…», потому что сообщает понятие о Том, Кто по своей непостижимости превышает даже ангельское разумение.

Итак, когда бывает глас «…над твердью…», тогда животные стоят и опускают свои крылья, потому что, когда умы святых, с напряженным вниманием созерцая, рассуждают о могуществе своего Создателя, тогда для их духа кажутся ничтожными те добродетели, которые они имеют, и они тем более делаются смиренными перед самими собою, чем выше то, что звучит над ангелами. Ибо, может быть, есть учителя, но когда они начнут безмолвно размышлять, какова должна быть неизреченная Премудрость Божия, которая без шума учит умы человеческие; и как эта же самая Премудрость делает тщетным труд проповедующих, если не Сама она располагает умы слушающих, тогда их учение тотчас представляется им ничтожным, потому что «…и насаждающий и поливающий есть ничто, а все Бог возращающий» (1 Кор. 3:7). Может быть, есть пророки, но когда они в безмолвии рассуждают, что оком своего пророчества не могут вместе проникнуть во все тайны Божества, потому что, как говорит апостол: «…мы отчасти знаем, и отчасти пророчествуем» (1 Кор. 13:9), тогда в этой неизмеримости тайн видят, как мало все то, что они видят, и из самой неизмеримой высоты света заключают, как ничтожно то, что они напряженным оком, как бы взирая через скважины, видели. Итак, они опускают свои крылья, когда бывает слышим глас «…над твердью…», т.е. смиряются в том, что разумевают, усматривая вышнее, которого они разуметь не могут.



[1]На церковнославянском языке: И се, глас превыше тверди сущия над главою их: внегда стояти им, низпускахуся крила их. Синодальный перевод: И голос был со свода, который над головами их; когда они останавливались, тогда опускали крылья свои.

 

 


 

 

Вторник, 21 ноября 2017 г.

Чтобы научиться говорить истину, сначала нужно научиться благому молчанию

«я пришел к пленению, к множеству новых плодов, к тем, которые обитали подле реки Ховар…» (Иез. 3:15)[1].

Когда надо было указать, что пророк пришел к «пленению», то что была за необходимость обозначать это место плодами, в словах: «…к множеству новых плодов…», если не та, что часто и места обозначаются вещами? Так как до времени пророчества пр. Иезекииля протекло уже много лет пленения, и из тех, которые были отведены в плен, многие уже умерли, то пророк приходил с проповедью к их детям. Поэтому выше ему говорится: «сын человеческий! Я посылаю тебя к сынам Израилевым, к людям непокорным, которые возмутились против Меня; они и отцы их изменники предо Мною до сего самого дня. И эти сыны с огрубелым лицем и с жестоким сердцем; к ним Я посылаю тебя…» (Иез. 2:3-4). И потому, что многие из них были расположены к вере, а через послушание к приношению плодов добродетели, то называются «множеством плодов». А о том, что добрые души называются плодами Божиими, об этом свидетельствует другой пророк: «Израиль был святынею Господа, начатком плодов Его…» (Иер. 2:3). Ибо плодами Господними впоследствии соделались и язычники, обратившиеся к вере. Но, так как Израиль прежде уверовал в Господа, то пророк справедливо наименовал его начатком плодов Его. Итак, поскольку пророк послан был не к прежнему народу, но принес слово детям этого самого народа, то он пришел «…к множеству новых плодов…». Далее следует: «…и я сел там, где они сидели, и пребыл там семь дней, горюя в средине их» (Иез. 3:15)[2].

Заметим, каким сочувствием святой пророк связует себя с пленным народом, с его горестями, сопребывая с ним и вместе с ним горюя, ибо корень для слова есть сила дела. И слушающими охотно принимается то слово, которое произносится проповедником с душевным сочувствием. Так, когда железо сваривается с железом, то прежде размягчается, чтобы после одно поддерживало другое. Ибо, если бы оно предварительно не было размягчено, то не могло бы быть крепко связано одно с другим. Так и пророк сел вместе с плененным народом, и пребывал горюющим в средине его для того, чтобы благодатью любви смягчить его до сочувствия к себе, и тотчас поддерживать его силою слова. С другой стороны, если израильский народ, который называется «…мятежный дом…» (Иез. 2:5), потому что не сознавал своей виновности даже под розгами, никакою скорбью не сокрушал своей души, то пророк сумел сидеть горюющим среди радующихся, дабы своим молчанием показать то, о чем он пришел говорить для вразумления. И прежде, чем начал говорить, он образовал форму для своих слов с того, о чем, горюя, молчал. Далее следует: «По прошествии же семи дней было ко мне слово Господне» (Иез. 3:16).

Тем, что пророк просидел семь дней горюя, а после седьмого дня получил слова Божественного повеления о том, что он должен был сказать, ясно показывается, что в эти самые дни он в горести молчал. Послан был проповедовать, и, семь дней, сидя, промолчал. Что святой пророк внушает нам своим молчанием, если не то, что умеющий говорить истину прежде должен был научиться благовременному молчанию? Ибо молчаливое рассуждение есть как бы пища для слова. И справедливо через преизбыточествующую благодать получает слово тот, кто прежде по смирению благовременно молчит. Поэтому-то царь Соломон говорит: «…время молчать, и время говорить» (Еккл. 3:7). Ибо не говорит: «…время говорить, и время молчать», но прежде поставляет время молчать, а после - говорить, потому что мы должны учиться не через говорение молчанию, но через молчание умению сказать. Итак, если святой пророк, посланный на проповедь, прежде долго молчал, чтобы после верно говорить, то нам должно размыслить, какова виновность не молчать тому, кого никакая необходимость не заставляет говорить.

 



[1] На церковнославянском языке: И внидох в пленники вознесен, и обыдох живущыя на реце ховар… Синодальный перевод: И пришел я к переселенным в Тел-Авив, живущим при реке Ховаре…

[2] На церковнославянском языке: …и седох ту седмь дний, ходя посреде их». Синодальный перевод: …и остановился там, где они жили, и провел среди них семь дней в изумлении.

 

 


 

Среда, 22 ноября 2017 г.

Праведники помышляют об обращении грешников

«…и говори к ним, и скажи им: «так говорит Господь Бог!» будут ли они слушать, или не будут» (Иез. 3:11).

Поскольку столько раз говорится Божественными словами о сомнении в послушании: «…будут ли они слушать…», то что другое ими обозначается, как не ожесточение плененного народа? В этих словах для нас заключается великое утешение, ибо, если Всемогущий Бог, посылая пророка, с сомнением ожидает от развращенного народа послушания Его словам, то почему мы, слабые, сокрушаемся, когда часто подвергаемся презрению от братий за наше увещание их? Мы часто говорим, погрешая, часто шумим, часто действуем на них словами ласковыми и, несмотря на то, если один слушает, то другой пренебрегает слушанием, один отчасти принимает слово увещевания, а отчасти отказывается принимать его; так что ежедневно мы видим исполняющимся то, что Господь через другого пророка повествует о том, что Он совершил во гневе, когда говорит: «…проливал дождь на один город, а на другой город не проливал дождя; один участок напояем был дождем, а другой, не окропленный дождем, засыхал» (Ам. 4:7). Ибо, когда слова святого увещания одна душа принимает, а другая отказывается принимать, то Господь на один город «дождит», а на другой «не дождит». А когда и сам ближний, который слушает, от одних пороков исправляется, а исправление других оставляет без внимания, то один и тот же город с одной стороны орошается дождем, а с другой, в которой отклоняет от себя дождь проповеди, остается сухим. Итак, есть некоторые, которые решительно не слушают слов увещания, эти люди решительно не хотят принимать орошения дождем. И есть другие, которые слушают, но сердцем не следуют слушаемому, поэтому некоторые пороки уничтожают в себе, а в других остаются упорными.

Мы часто видим некоторых, которые по слову проповеди истребляют в самих себе склонность к скупости, и не только не похищают уже чужого, но и свою собственность раздают нуждающимся, но, несмотря на то, не обуздывают гнева и не сохраняют должного терпения для спокойствия души. А другие часто по слову увещания препобеждают в самих себе нечистоту плоти, сохраняют тело в чистоте, но, несмотря на то, еще не расположены к ближним так, как должны быть расположены, но по гордости высятся над ними помыслом. В этих людях одна часть орошена дождем, потому что принесла плод, а другая, которая не орошена, засохла, потому что, не вполне принимая слово увещания, осталась бесплодною для доброго делания. Далее следует: «И взял меня дух; и слышал глас за собою труса велика, говорящий: «благословенна слава Господа от места сего!»» (Иез. 3:12)[1].

Что означает, что пророк после того, как посылается к плененным сынам народа, слышит позади себя голос великого труса, изрекающий: «…благословенна слава Господа от места сего!»? Это значит, что он был направлен к грешникам в Вавилонское царство, а голос о славе Господней от того места слышал позади себя. Место Божие есть Иерусалим, т.е. «видение мира», ибо видят Бога именно те сердца, которые не переходили в переселение Вавилонское, т.е. не обратились к порокам «смешения». Бог обитает там, где желают истинного мира, где любят славу внутреннего созерцания; а те, кто уклоняется к разврату, не обращают внимания на место славы Божией. Итак, место славы Божией есть или каждая святая душа, или каждый, пребывающий на Небе, ангельский дух. А слава Господня от сего места благословляется, когда или от избранных людей, или от святых Ангелов воспевается вечная хвала Виновнику всяческих. Итак, через то, что праведники помышляют об обращении грешников, и вынужденно размышляют о пороках их, обращая взор на их плотские действия, они направляются как бы к Вавилону. Впрочем, в отношении к состоянию своей праведности они, как бы позади себя, слышат голос славы Господней от Иерусалима, т.е. от «места сего», потому что никогда не перестают размышлять о добродетелях святых во славу Божию, хотя помышлением и направляются к иному.

Но зачем мы долго останавливаемся на этом, когда по милости Господней можем в другом смысле и точнее разуметь эти слова пророка и говорить яснее? Ибо он говорит: «И взял меня дух…». Дух тогда взимает проповедника, когда душу его, возвышенную к любви Всемогущего Бога отлучает от земных пожеланий так, что ей уже ничего не хочется делать, кроме того, чем она может приумножать духовные блага, и приносить плод от своей ежедневной деятельности в Царство Небесное. Поэтому и проповедникам дается повеление: «Старайтесь не о пище тленной, но о пище, пребывающей в жизнь вечную…» (Ин. 6:27).

Но хорошо добавляется: «…и слышал глас за собою труса велика…». Пророк, исполненный Святого Духа, повествует как о совершившемся о том, что предвидит в будущем; ибо в предопределении уже свершилось то, что должно произойти на деле. Поэтому через пр. Исайю в древнем переводе говорится: «…сотворивый грядущая…» (Ис. 45:11). Итак, что означает, что пророк позади себя услышал глас труса великого, если не то, что за словом проповеди, направленной к сердцам грешников, следуют рыдания кающихся. Ибо все нечестивые, когда творят беззакония, и не слушают вразумлений от праведников, не знают, насколько важно то, что они делают, и по своему незнанию пребывают в своем закоснении в чувстве безопасности; и лежа в грехах, как бы нежатся, как говорится у пророка: «почивал на дрожжах своих, потому что безопасно лежал во грехах» (Иер. 48:11)[2].

Но, когда развращенные начнут слушать голос проповеди, познавать, какие будут вечные муки, какой охватит страх суда, какое будет тонкое разбирательство грехов каждого в частности: тотчас приходят в трепет, начинают рыдать, мучатся непонятными воздыханиями, и, потрясенные великим страхом, обращаются к плачу и слезам.

Итак, вот что означает «глас труса великого», когда каждый, размышляя о своих делах, потрясается сокрушением в покаянии.


[1] И поднял меня дух; и я слышал позади себя великий громовой голос: «благословенна слава Господа от места своего!»

[2] На церковнославянском языке: Почиваше моав от младости своея и бе уповая на славу свою: не прелияся от сосуда в сосуд и во преселение не отиде: сего ради пребысть вкус его в нем, и воня его несть пременена. Синодальный перевод: Моав от юности своей был в покое, сидел на дрожжах своих и не был переливаем из сосуда с сосуд, и в плен не ходил; оттого оставался в нем вкус его, и запах его не изменялся.

 


 

Четверг, 23 ноября 2017 г.

Дела праведников не противоречат их проповедям

«и рече ко мне: сыне человечь, чрево твое снест, и внутренности твои наполнятся свитком сим, который Я даю тебе…» (Иез. 3:3)[1].

В наших душах все бывает новым тогда, когда от нас удаляются пороки ветхого человека, а сами пороки удаляются от нас тогда, когда чрево снедает заповедь священного слова и им вполне наполняются внутренности. Мы часто видим некоторых, кто всей душой занимается священным чтением и, познавая, из слов Господа, насколько они грешны, сами себя заколают в слезах, удручая непрестанным сокрушением, не находя утешения ни в каких приятностях сего мира, так что для них настоящая жизнь тягостна и сам свет противен, и они едва допускают в собеседовании что-либо общежитейское и в строгости покаяния с трудом облегчают душу, и по любви к Создателю находят утешение только в сокрушении и безмолвии. Их-то чрево снедает священный свиток и внутренности наполняются, потому что заповедей жизни, которые могут понять смысл, память не потеряла, но самособранная в Боге душа сохранила их во всегдашнем сокрушении и воспоминании.

Такие люди по дару Небесной благодати и слово учения понимают и от пищи истины, которую внутри сами с приятностью пережевывают, с удовольствием питают ближних. Проповедь их уст потому наиболее приятна для слушающих, что дела их не противоречат их проповедям, так как они заимствуют из собственной жизни то, что передают ближним. Поэтому и здесь пророк добавляет: «…и я съел, и было в устах моих сладко, как мед» (Иез. 3:3).

Свиток, который наполнил внутренности, был сладок в устах как мед, потому что о Всемогущем Боге умеют приятно говорить те, кто научились истинно любить Его внутри своего сердца. Священное Писание сладко в устах того, чьи внутренности в жизни наполняются заповедями его, и оно приятно для собеседования тому, у кого внутри оно отпечатлено для жизни. Ибо, сладости не имеет слово того, кого угрызает внутри совести нечестивая жизнь. Поэтому необходимо, чтобы тот, кто проповедует Слово Божие, прежде сам научился так жить, чтобы после из своей жизни заимствовать то, что и как говорить. В проповеди более назидает сознание святой любви, нежели упражнение в слове, так как, любя Небесное, проповедник читает внутри себя самого то, как должно убеждать, и что прежде должны быть презираемы земные блага. Ибо, тот, кто исследует свою внутреннюю жизнь, и своим примером, увещевая, назидает других, как бы в собственном сердце омокает трость для того, чтобы внешним образом посредством слова написать для ближних. И дивный проповедник, когда, увещевая, многое сказал ученикам, потому как внутри самого себя не имел никакого противоречия с совестью, безопасно добавил: «…что только добродетель и похвала, о том помышляйте. Чему вы научились, что приняли и слышали и видели во мне, то исполняйте, - и Бог мира будет с вами (Флп. 4:8-9). Далее следует: «И Он сказал мне: сын человеческий! встань и иди к дому Израилеву, и говори им Моими словами» (Иез. 3:4).

Тем, что Господь говорит пророку: «…и говори им Моими словами», что другое Он делает, если не обуздывает уста его умеренностью, дабы он не решался вовне говорить то, чего прежде не услышит внутри себя? Ибо ложные пророки говорили свои слова, а не Божии. О них написано: «…не слушайте слов пророков, пророчествующих вам: они обманывают вас, рассказывают мечты сердца своего, а не от уст Господних» (Иер. 23:16). И еще: «…Я не говорил им, а они пророчествовали» (Иер. 23:21). Из этого надо заключить, что и каждый толкователь в изъяснении Священного Писания быть может для того, чтобы понравиться слушателям, слагает нечто ложное, говорит свои слова, а не Господни, если увлекается желанием им понравиться или соблазнить. Ибо ища силы в словах Господа, он сам иначе разумеет их, нежели Тот, Кем они произнесены, чтобы разумея их правильно находить в них назидание в любви. Слова, произносимые им, Господни, но Бог через все Священное Писание говорит нам только для того, чтобы привлечь нас к Его любви и любви к ближним.



[1] На церковнославянском языке: и рече ко мне: сыне человечь, уста твоя снедят, и чрево твое насытится свитка сего даннаго тебе… Синодальный перевод: и сказал мне: сын человеческий! напитай чрево твое и наполни внутренность твою этим свитком, который Я даю тебе


Пятница, 24 ноября 2017 г.

Православно проповедующий прежде приклоняет ухо сердца ко внутреннему слову

«сын человеческий! Я поставил тебя стражем дому Израилеву…» (Иез. 3:17).

Господь называет стражем того, кого посылает на проповедь. Ибо кому вверяется попечение о других, тот называется стражем, чтобы он пребывал на высоте ума, и свое наименование оправдывал силою деятельности. Ибо тот не сторож, кто спустился вниз. Потому что сторож всегда стоит на высоте, чтобы издалека видеть то, что происходит. И кто бы ни поставляем был на страже народа, должен стоять на высоте по праведности жизни, чтобы иметь возможность быть полезным для других по прозорливости. Поэтому другой пророк увещевает стража, говоря: «Взойди на высокую гору, благовествующий Сион!...» (Ис. 40:9). «Взойти», чтобы вступающий на место проповедника восходил на высоту добродетели, чтобы, пребывая на высоте, превышал на деле тех, которые вверены ему; так как он тем проницательнее может видеть жизнь вверенных ему, чем менее будет подчинять свою душу презираемым им земным благам.

Итак, жизнь стража всегда должна быть и высока, и осмотрительна. Ибо, для того, чтобы он не подвергался пристрастию к земным вещам, она должна быть высока; а для того, чтобы не быть уязвленною стрелами скрытого врага, должна быть осмотрительна со всех сторон. Для стража не достаточно еще того, чтобы он жил высоко, если он непрестанным собеседованием не привлекает на высоту и своих слушателей, и проповедью не воспламеняет их сердец к любви Небесного Отечества. Но, он это будет совершать только тогда, когда его сердце будет воспламеняться от праведности жизни. Ибо светильник, не горящий сам, не зажигает той вещи, под которую подставляется. Поэтому-то Истина об Иоанне Крестителе говорит: «Он был светильник, горящий и светящий…» (Ин. 5:35), т.е. горя Небесным желанием и освещая словом.

Следовательно, для того, чтобы была сохраняема истина проповеди, должна быть удержана высота жизни. Поэтому голосом Жениха Святой Церкви в Песни Песней справедливо говорится: «…нос твой – башня Ливанская…» (Песн. 7:5). Что за похвала, бpaтья мои, что нос Невесты уподобляется башне? Но, поскольку, мы носом всегда различаем благовония от зловония, то, что обозначается носом, если не разборчивость стражей? Страж именно называется носом, и как бы башней, и ливанской, потому что всегда должен быть разборчив в предположениях, крепок и осмотрителен, и стоять на высоте жизни, т.е. не лежать в долине немощной деятельности. Ибо, как башня устрояется на горе для наблюдения с тем, чтобы вдали были видимы приближающиеся враги, так жизнь проповедника всегда должна быть крепко устрояема на высоте, чтобы, подобно органам обоняния, различать зловония пороков и благоухания добродетелей, чтобы вдали видеть нашествия злых духов, и своей предусмотрительностью делать осторожными вверенные ему души. Далее следует: «…и ты будешь слушать слово из уст Моих, и будешь вразумлять их от Меня» (Иeз. 3:17).

Вот опять пророк получает наставлениe, не говорить того, чего не услышит, но прежде открывать ухо сердца для гласа Создателя, а после открывать свои уста для слуха народного. Поэтому другой пророк говорит: «Приклоню ухо мое к притче, на гуслях открою загадку мою» (Пс. 48:5). Ибо православно проповедующий прежде, как сказано, приклоняет ухо сердца ко внутреннему слову, чтобы после открывать уста для увещания других.


Суббота, 25 ноября 2017 г.

Дары проповедующих преумножаются от возрастания слушающих в любви

«…и звук сильного грома» (Иез. 3:13).

Почему после того, как выше было сказано: «…и я слышал позади себя великий громовой голос…» (Иез. 3:12), после «гласа», и «крыл», и «колес» еще добавляется: «…и звук сильного грома»? Если мы внимательно рассмотрим, то можем открыть, что не напрасно делается это повторение.

Потому как двумя великими сотрясениями сотрясаются наши сердца. Одно происходит от страха, другое от любви; одно – от сокрушения кающихся, другое – от горячности любящих. Итак, после слов проповеди бывает первое сотрясение, когда мы плачем о грехах, которые соделали; а после «гласа крыл и колес» бывает второе сотрясение, когда мы с большими слезами домогаемся тех Небесных благ, о которых слышим. Ибо, когда внутри Святой Церкви мы узнаем о добродетелях многих отцов, то ежедневно слышим как бы «звук крыл»; а когда в ней повсюду слышны святые изречения, то мы возбуждаемся ими как «звуком колес». А поскольку посредством тех же священных изречений мы воспламеняемся к любви нашего Создателя, сгорая в огне сильного пламени, то плачем о том, как мы далеки еще от лица Всемогущего Бога. Итак, после первого гласа великого сотрясения, наконец, бывает и еще один глас великого сотрясения, когда мы, познавая Бога, не только начинаем плакать о грехах, но, уже любя Того, Кого познали, не перестаем желать Его с глубокими воздыханиями. Следовательно, за «звуком колес» следует «глас великого труса» тогда, когда Заветы Божии начнут звучать в слухе сердца, когда дух слушающих, тронутый любовью, пробуждается к слезам. Поэтому-то слова Священного Писания бывают в сердце читающих сладостны; поэтому-то любящими они большей частью читаются в уединении, как бы украдкой и молча. Поэтому через другого пророка говорится: «отрубил еси в отчуждении главы сильных, подвигнуться в нем народы, отверзут уста свои, как нищий, ядущий в сокровенности» (Авв. 3:14)[1]. Ибо Всемогущий Бог рассек главы сильных в отчуждении, так как отверг через отчуждение от Себя гордость иудеев. В этом отчуждении подвиглись язычники, потому что, когда иудеи отпали от веры, тогда сердца язычников устремились к познанию веры. Именно язычники отверзают уста сердца, чтобы напитаться священным чтением и снедают, как нищий, в сокровенности, потому что принимаются за чтение слов жизни с поспешностью и в молчании.

Но надо знать, что чем более слушатели преуспевают в любви и разумении, тем большая благодать духа дается святым проповедникам. Поэтому-то пророк, сказав прежде: «И поднял меня дух; и я слышал позади себя великий громовой голос…» (Иез. 3:12), после «гласа труса великого, крыл и колес», и опять «труса великого», тотчас добавляет: «И дух поднял меня, и взял меня…» (Иез. 3:14).

Почему тот, кто уже сказал, что он взят духом, опять говорит, что он воздвижен и взят духом? Потому что душа проповедников воспаряет все выше и выше, когда через них продвигается вперед разумение слушателей к желанию Всемогущего Бога. Именно эти святые проповедники возвышаются к такому совершенству, что через их служение в Святой Церкви умножаются дары благодати, как о Святой Церкви написано: «Бразды (водопроводы) ея упой, умножи жита ея: в каплях (стоках) ея возвеселится возсияющи» (Пс. 64:11)[2]. Святые проповедники, подобно водопроводам увлажняют землю нашего сердца. И когда эти водопроводы наполняются до преизбытка, тогда умножаются жита Святой Церкви, потому что, когда проповедники получают обильнейшую благодать Святого Духа, тогда умножается число верующих, тогда Святая Церковь радуется о своих стоках. Ибо через сток с кровли на землю падает та самая вода, которая на кровлю проливается с Неба. Кровлей же для Святой Церкви служат святые проповедники, которые покрывают нас посредничеством и увещаниями. А поскольку сердце свыше напояется проповедованием, то как бы вода течет с неба на кровлю; и поскольку мы напояемся их словами, то как бы вода стекает с кровли на землю. Итак, Святая Церковь, устрояясь, веселится в стоках своих, потому что, когда она рождается в вере и добрых делах, тогда рассуждает о тех дарах, которые получила, и радуется словам проповедующих. Поскольку же с преуспеянием слушателей к лучшему умножается благодать и проповедникам их, то пророк говорит: «И дух поднял меня, и взял меня…». Ибо проповедник все более и более возвышается, и поднимается оттуда, откуда слушатель начинает перемену к лучшей жизни.



[1] На церковнославянском языке: разсекл еси во изступлении главы сильных, сотрясутся в ней: разверзут узды своя яко снедаяй нищий тай. Синодальный перевод: Ты пронзаешь копьями его главу вождей его, когда они как вихрь ринулись разбить меня, в радости, как бы думая поглотить бедного скрытно.

[2] напояешь борозды ее, уравниваешь глыбы ее, размягчаешь ее каплями дождя, благословляешь произрастания ее;


Понедельник, 27 ноября 2017 г.

Искушения для души, возжелавшей Небесного, увеличиваются

«И ты, сыне человечь, возми себе плинфу и положи ю пред лицем твоим, и да напишеши на ней град Иерусалим» (Иез. 4:1)[1].

Почему пр. Иезекииль, как тогда, когда видит высокое, так и тогда, когда повелевается ему делать нечто таинственное, прежде называется сыном человеческим? Ибо он часто возвышаем к Небесному, и душа его питается предметами сокровенными и невидимыми. Следовательно, и среди таинств, в которые он проникает, ему есть необходимость называться «сыном человеческим», чтобы он всегда сознавал, кто он есть, и никогда не гордиться тем, к чему он возводится. Ибо, что иное означает постоянно говорить пророку, возвышаемому к духовному: «…сыне человечь…», если не то, чтобы всегда напоминать ему о его слабости? Сознавая слабость состояния, он не должен гордиться в помысле о величии своего созерцания.

Но, поскольку тот же пророк служит образом для других проповедников и учителей, то справедливо говорится: «…возми себе плинфу и положи ю пред лицем твоим…». Всякий проповедник, принимая какого-либо плотского слушателя для научения слову Небесному, должен взять плинфу; а когда начнет говорить ему о воздаянии в Небесном Отечестве, о видении горнего мира, тогда должен писать на плинфе город Иерусалим. Ибо эту плинфу он полагает перед лицом своим, потому что с напряженным вниманием рассматривает состояние слушателя, т.е. смотрит на успех или безуспешность своих слов, и в зависимости от его разумения продолжает свою проповедь, чтобы на сердце слушающего иметь возможность написать город Иерусалим, т.е. «видение мира». Итак, да будет сказано: ««…возми себе плинфу…», т.е. плотское сердце ближнего, «…и положи ю пред лицем твоим…» для того, чтобы с напряженным вниманием наблюдать за его жизнью и разумением. «…и да напишеши на ней град Иерусалим», чтобы сообщить ему сведения о сути вышней радости: истинном видении мира. Ибо Иерусалим бывает как бы уже написанным на плинфе, когда плотская душа начнет познавать истинные радости внутреннего мира, и будет стремиться к созерцанию славы Небесного Отечества. Итак, как бы на земле написывается «видение мира», когда ум, который прежде мудрствовал только о земном, любовью возвышается к созерцанию славы Небесного Царства.

Но… тотчас, как только душа начнет любить Небесное, как только она всецело соберется вниманием к видению внутреннего мира, тогда древний враг, который «спал с Неба», завидует ей, и начинает строить большие козни, и употребляет жесточайшие против обычных искушения, так что по большей части искушает противящуюся душу так, как прежде никогда не искушал, когда владел ей. Поэтому написано: «чадо, приступая к служению Богу, стой в правде и страхе, и предуготовляй душу твою к искушению» (Сир. 2:1)[2]. Поэтому-то и бесноватый, которого исцелил Господь, сильно потрясается изгоняемым из него бесом: «И, вскрикнув и сильно сотрясши его, вышел…» (Мк. 9:26). Ибо, почему древний враг, оставляя обладаемого им человека, сильно потрясает его, тогда как во время обладания не потрясал, если не потому, что он большей частью при изгнании из сердца возбуждает в нем жесточайшие искушения, гораздо большие, чем возбуждал прежде, когда спокойно им владел? Поэтому и израильтяне пр. Моисею и Аарону говорят: «…да видит и судит вам Господь за то, что вы сделали нас ненавистными в глазах фараона и рабов его и дали им меч в руки, чтобы убить нас» (Исх. 5:21). Ибо в пр. Моисее и Аароне предобразованы закон и пророки. И часто наш слабый сам по себе дух как бы ропщет против священных повелений, потому что после того, как он начнет слушать Небесные слова и следовать им, возрастает жестокость египетского царя, т.е. искушение злого духа.

Итак, учитель тщательно должен знакомить ведомую к совершенству душу с теми искушениями, которые постигнут ее, для того, чтобы она могла наперед быть готовой к избежанию козней злого духа.



[1] И ты, сын человеческий, возьми себе кирпич и положи его перед собою, и начертай на нем город Иерусалим;

[2] Сын мой! если ты приступаешь служить Господу Богу, то приготовь душу твою к искушению:


Вторник, 28 ноября 2017 г.

Праведник обдумывает кому, что, когда, как и сколько говорить

«Но если ты вразумлял беззаконника, а он не обратился от беззакония своего и от беззаконного пути своего, то он умрет в беззаконии своем, а ты спас душу твою» (Иез. 3:19).

Взаимно связаны собою грехи подчиненных и начальствующих; и там, где умирает по своей вине подчиненный, стоит виновным в его смерти и начальствующий, если он молчал.

Но… подчиненный умирает без твоей вины тогда, когда остается упорно противоречащим тебе. Ибо ты участвуешь только в смерти, которой не прекословишь. И замечательно, что тобой, как стражем над подчиненными, должны быть проповедуемы и вера, и дела. Итак, Господь говорит: «Но если ты вразумлял беззаконника, а он не обратился от беззакония своего и от беззаконного пути своего…», потому что беззаконие служит выражением неверия, а путь беззаконный – есть беззаконная деятельность. Поэтому каждый страж должен иметь старание о том, чтобы прежде привлекать к православию веры, а потом к благочестивой жизни, т.е. к доброй деятельности.

И поскольку речь зашла об увещании, то мы должны кратко заметить, какой должен быть порядок в устах пастыря, и какая обдуманность в речи. Учитель должен обдумывать, что говорить, кому говорить, когда говорить, как говорить, и сколько говорить. Ибо, если одного из этих требований не будет учтено, то речь будет неудачна. Потому написано: «…аще право принесл еси, право же не разделил еси, не согрешил ли еси…» (Быт. 4:7)[1]. Мы приносим правильно, когда совершаем доброе дело с добрым расположением сердца, но разделяем неправильно, когда пренебрегаем разборчивостью в добром деле. Ибо мы должны всегда обдумывать то, что будем говорить, дабы по слову ап. Павла: «Слово ваше да будет всегда с благодатию, приправлено солью…» (Кол. 4:6).

Итак, нам надо рассмотреть, кому говорить, ибо часто слово порицания, принимаемое одним лицом, не принимается другим. Кроме того, часто одно и то же лицо, в зависимости от обстоятельств, воспринимает сказанное по разному. Поэтому пр. Нафан поразил царя Давида сильным словом обличения после совершенного им прелюбодеяния, когда тот сам вынес суд похитителю овцы: «…достоин смерти человек, сделавший это» (2 Цар. 12:5). Но тому же царю Давиду, он (пр. Нафан) смиренно поклонился, когда пророчествовал о царстве его сына Соломона, так как в этом случае за ним не было вины. Итак, поскольку были различны причины пророчеств для одного и того же лица, то и речь пророческая была неодинакова.

Нам надо рассуждать и о том, когда нам следует говорить, ибо часто хотя и укоризна не нравится, нo позже воспринимается благосклонно; а иногда становится слабым то, что произносится по упущении времени, в которое должно было быть произнесено. Так умная женщина, видя Навала пьяным, не захотела обличать в виновности упорства того, кого по отрезвлении от вина с пользой для него поразила словами обличения (см. 1 Цар. 25:36-37). И псалмопевец возвещает, что обличения речей льстецов не надо отлагать до будущего времени, говоря: «да возвратятся абие стыдящеся глаголющии ми: благоже, благоже» (Пс. 69:4)[2]. Ибо лесть, если она с терпением во времени принимается, умножается, и, мало по малу, услаждает душу до того, что она расслабевает от услаждающих речей, и теряет строгость к своей правоте. Поэтому, чтобы она не возрастала, ее тотчас, без промедления должно от себя отталкивать.

Еще нам нужно исследовать и то, как мы должны говорить. Ибо часто слова, которые одного возвращают на путь спасения, другому наносят раны. Поэтому ап. Павел, давая наставления ап. Титу, говорит: «…и обличай со всякою властью…» (Тит. 2:15), а давая наставления ап. Тимофею, говорит: «…обличай, запрещай, увещевай со всяким долготерпением и назиданием» (2 Тим. 4:2). Что это значит, что одному предписывает власть, а другому долготерпение, если не то, что он одного знал кротким по духу, а другого горячим? Кроткому по важности начальствования нужна была строгость слова, а тому, кто по духу горячился, необходимо было умерять себя терпением для того, чтобы, разгорячившись более надлежащего, вместо уврачевания ран, не повредить здоровых мест.

Кроме того, нужно заботиться и о том, сколько мы должны говорить, дабы не доводить нашего слушателя до отвращения, когда мы будем продлевать слово увещания или обличения, для того, кто не может выносить многого. Поэтому тот же славный проповедник говорит евреям: «Прошу вас, братия, примите сие слово увещания; я же не много и написал вам» (Евр. 13:22). Впрочем, это приличествует преимущественно для слабых, чтобы они, хотя и мало услышали, но для них все было удобопонятно, и могло побудить их души к сокрушению покаяния. Ибо, если для них будет произнесена речь многосложная, то они, не имея возможности удержать многое, потеряют все. Впрочем, надо знать, что, если обильное слово и перешло за свой предел, это для слушателей не опасно. Но, если без особенного тщания рассматривается то, как, что и кому, должно говорить, то это весьма опасно. Ибо стыдливые души, в случае каких-либо прегрешений, должны быть обличаемы кротко, потому что они, в случае жестокого обличения, более теряются, нежели вразумляются. Напротив того, души жестокие и бесстыдные, в случае кроткого обличения, самою кротостью побуждаются к большим преступлениям.



[1] если делаешь доброе, то не поднимаешь ли лица?...

[2] Да будут обращены назад за поношение меня говорящие [мне]: «хорошо! хорошо!»


Среда, 29 ноября 2017 г.

Праведник обдумывает кому, что, когда, как и сколько говорить

«Но если ты вразумлял беззаконника, а он не обратился от беззакония своего и от беззаконного пути своего, то он умрет в беззаконии своем, а ты спас душу твою» (Иез. 3:19).

Взаимно связаны собою грехи подчиненных и начальствующих; и там, где умирает по своей вине подчиненный, стоит виновным в его смерти и начальствующий, если он молчал.

Но… подчиненный умирает без твоей вины тогда, когда остается упорно противоречащим тебе. Ибо ты участвуешь только в смерти, которой не прекословишь. И замечательно, что тобой, как стражем над подчиненными, должны быть проповедуемы и вера, и дела. Итак, Господь говорит: «Но если ты вразумлял беззаконника, а он не обратился от беззакония своего и от беззаконного пути своего…», потому что беззаконие служит выражением неверия, а путь беззаконный – есть беззаконная деятельность. Поэтому каждый страж должен иметь старание о том, чтобы прежде привлекать к православию веры, а потом к благочестивой жизни, т.е. к доброй деятельности.

И поскольку речь зашла об увещании, то мы должны кратко заметить, какой должен быть порядок в устах пастыря, и какая обдуманность в речи. Учитель должен обдумывать, что говорить, кому говорить, когда говорить, как говорить, и сколько говорить. Ибо, если одного из этих требований не будет учтено, то речь будет неудачна. Потому написано: «…аще право принесл еси, право же не разделил еси, не согрешил ли еси…» (Быт. 4:7)[1]. Мы приносим правильно, когда совершаем доброе дело с добрым расположением сердца, но разделяем неправильно, когда пренебрегаем разборчивостью в добром деле. Ибо мы должны всегда обдумывать то, что будем говорить, дабы по слову ап. Павла: «Слово ваше да будет всегда с благодатию, приправлено солью…» (Кол. 4:6).

Итак, нам надо рассмотреть, кому говорить, ибо часто слово порицания, принимаемое одним лицом, не принимается другим. Кроме того, часто одно и то же лицо, в зависимости от обстоятельств, воспринимает сказанное по разному. Поэтому пр. Нафан поразил царя Давида сильным словом обличения после совершенного им прелюбодеяния, когда тот сам вынес суд похитителю овцы: «…достоин смерти человек, сделавший это» (2 Цар. 12:5). Но тому же царю Давиду, он (пр. Нафан) смиренно поклонился, когда пророчествовал о царстве его сына Соломона, так как в этом случае за ним не было вины. Итак, поскольку были различны причины пророчеств для одного и того же лица, то и речь пророческая была неодинакова.

Нам надо рассуждать и о том, когда нам следует говорить, ибо часто хотя и укоризна не нравится, нo позже воспринимается благосклонно; а иногда становится слабым то, что произносится по упущении времени, в которое должно было быть произнесено. Так умная женщина, видя Навала пьяным, не захотела обличать в виновности упорства того, кого по отрезвлении от вина с пользой для него поразила словами обличения (см. 1 Цар. 25:36-37). И псалмопевец возвещает, что обличения речей льстецов не надо отлагать до будущего времени, говоря: «да возвратятся абие стыдящеся глаголющии ми: благоже, благоже» (Пс. 69:4)[2]. Ибо лесть, если она с терпением во времени принимается, умножается, и, мало по малу, услаждает душу до того, что она расслабевает от услаждающих речей, и теряет строгость к своей правоте. Поэтому, чтобы она не возрастала, ее тотчас, без промедления должно от себя отталкивать.

Еще нам нужно исследовать и то, как мы должны говорить. Ибо часто слова, которые одного возвращают на путь спасения, другому наносят раны. Поэтому ап. Павел, давая наставления ап. Титу, говорит: «…и обличай со всякою властью…» (Тит. 2:15), а давая наставления ап. Тимофею, говорит: «…обличай, запрещай, увещевай со всяким долготерпением и назиданием» (2 Тим. 4:2). Что это значит, что одному предписывает власть, а другому долготерпение, если не то, что он одного знал кротким по духу, а другого горячим? Кроткому по важности начальствования нужна была строгость слова, а тому, кто по духу горячился, необходимо было умерять себя терпением для того, чтобы, разгорячившись более надлежащего, вместо уврачевания ран, не повредить здоровых мест.

Кроме того, нужно заботиться и о том, сколько мы должны говорить, дабы не доводить нашего слушателя до отвращения, когда мы будем продлевать слово увещания или обличения, для того, кто не может выносить многого. Поэтому тот же славный проповедник говорит евреям: «Прошу вас, братия, примите сие слово увещания; я же не много и написал вам» (Евр. 13:22). Впрочем, это приличествует преимущественно для слабых, чтобы они, хотя и мало услышали, но для них все было удобопонятно, и могло побудить их души к сокрушению покаяния. Ибо, если для них будет произнесена речь многосложная, то они, не имея возможности удержать многое, потеряют все. Впрочем, надо знать, что, если обильное слово и перешло за свой предел, это для слушателей не опасно. Но, если без особенного тщания рассматривается то, как, что и кому, должно говорить, то это весьма опасно. Ибо стыдливые души, в случае каких-либо прегрешений, должны быть обличаемы кротко, потому что они, в случае жестокого обличения, более теряются, нежели вразумляются. Напротив того, души жестокие и бесстыдные, в случае кроткого обличения, самою кротостью побуждаются к большим преступлениям.



[1] если делаешь доброе, то не поднимаешь ли лица?...

[2] Да будут обращены назад за поношение меня говорящие [мне]: «хорошо! хорошо!»


Четверг, 30 ноября 2017 г.

Душа праведника горит ревностью о спасении других

«ты же возми себе сковраду железну, и да положиши ю в стену железну между тобою и между градом» (Иез. 4:3)[1].

Поскольку железо есть вещество твердое, а на сковороде жарят пищу, то что обозначается железною сковородою, если не духовная горячность твердой ревности? Духовная ревность разгорячает душу учителя, когда он, сильно скорбя, видит некоторых слабыми, оставляющими Небесное и услаждающими себя благами временными. Эту железную сковороду как бы брал ап. Павел, когда мучимый ревностью о душах говорил: «Кто изнемогает, с кем бы и я не изнемогал? Кто соблазняется, за кого бы я не воспламенялся?» (2 Кор. 11:29). Свое собственное сердце, которое он распалял ревностью о душах, чем другим он соделывал, если не сковородой, на которой горел любовью к добродетелям против пороков? Ибо то, что жгло, было сковородою. Она раскалялась и готовила пищу, потому что воспламенялась от горести, но приготовляла пищу добродетелей из своего скорбного размышления.

Но что означает для пророка положить эту сковороду «в стену железну» между ним и городом, если не то, что эта его крепкая ревность, которая ныне возбуждается в сердце учителя, в последний день Суда будет свидетелем между ним и той душой, которую он сейчас желает избавить от пороков? Даже если тот, кого вразумляют, и не захотел слушать, однако же, учитель за эту свою ревность, которую проявляет, не будет виновным в небрежении слушателя. Следовательно, проповедник должен полагать «стену железну» между собою и городом для того, чтобы во время отмщения он был защищен от опасности осуждения оттуда, откуда ныне терпит распаление своего сердца по ревности к обязанности стража. Ибо для Всемогущего Бога нет такого высокого жертвоприношения, как ревность о душах. Поэтому псалмопевец говорит: «ибо ревность по доме Твоем снедает меня…» (Пс. 68:10). Но насколько пламенность сердца, возбуждаемая ревностью по духу, благоугодна Всемогущему Господу Богу, ясно открывается, когда законом повелевается приносить в жертву самую чистую крупитчатую муку. О ней написано: «на сковороде в елее она должна быть приготовлена; напитанную елеем приноси ее в кусках, как разламывается в куски приношение хлебное; приноси ее в приятное благоухание Господу; и священник, помазанный на место его из сынов его, должен совершать сие: это вечный устав Господа. Вся она должна быть сожжена» (Лев. 6:21-22). Ибо самая чистая крупитчатая мука жарится на сковороде тогда, когда чистая душа проповедника сжигается огнем святой ревности. Ее повелевается смешивать с елеем, т.е. ревность смешивается со светом милосердия, который перед взором Всемогущего Господа горит и светит. Итак, пусть смешивается с елеем душа, сжигаемая на сковороде, потому что стремлению святой ревности необходимо и гореть, и светить добродетелью милосердия. Ибо она по истине любит именно того, на кого вынужденно нападает. Ее заповедуется приносить в приятное благоухание Господу горячей, потому что, если ревность не имеет любви, то та самая чистая крупитчатая мука, которая приносится со сковороды, потеряв горячность, не будет приятной. И надо заметить, кому заповедуется приносить ее: именно жрецу, который по нраву наследовал отцу. Ибо по нраву наследует отцу тот священник, который нравами доказывает, что он сын Всемогущего Господа, и внутреннему благодарству не противоречит неблагородством своих дел. Ее заповедуется сжечь на алтаре всю без остатка, дабы она была именно всесожжением. Ибо мы называем всесожжением то, что сжигается все без остатка. А между всесожжением и жертвой различие состоит в том, что всякое всесожжение есть жертва, но не всякая жертва есть всесожжение. Есть много добрых дел, которые совершаются как жертвы, но не всесожжения, потому что не всецело воспламеняют душу к духовной любви. Так те, кто совершают дела Божии так, что не оставляют, впрочем, и некоторых дел века сего, именно приносят жертву, но не всесожжение. А те, кто все мирское оставили, всецело воспламенив душу огнем Божественной любви, именно они становятся для Всемогущего Бога жертвой и всесожжением. Итак, крупитчатая чистая мука на сковороде есть чистая душа праведника в сокрушении духовной ревности; она сжигается попечением о душах, и считается не только жертвой Господу, но и всесожжением. Поэтому мы возьмем железную сковороду, и положим ее «в стену железну» между нами и городом, т.е. решимся на крепкую ревность, так чтобы нам впоследствии найти в ней крепкую преграду. Эту железную стену мы найдем только тогда, когда ныне ее надежно поддерживаем: научением, бережливостью, убеждением и выговорами, ласками, страхом, иногда действуя кротко, а иногда и строго.



[1] и возьми себе железную доску, и поставь ее как бы железную стену между тобою и городом…

 


 

Добавить комментарий


Какая форма религиозного образования для детей, на Ваш взгляд, необходима?

Loading...

Сегодня

Четверг 14 декабря 2017 / 1 декабря 2017

Седмица 28-я по Пятидесятнице. Глас вторый.
Рождественский пост. Пища с растительным маслом

Прор. Наума (VII в. до Р.Х.). Прав. Филарета Милостивого (792). Мч. Анании Персянина. Свт. Елигия, еп. (Нидерл.). Свт. Онисима, архиеп. Ефесского (Греч.). Свтт. Анании и Солохона, архиепп. Ефесских (Греч.). Прп. Антония Нового, монаха, Хиосского (Греч.). Прп. Иоанникия Девиченского (Серб.). Св. Астремойна первого еп. Клермонтского и ап. Авергинского (III). Св. Феоклета еп. Спарты (870). Св. Ботольфа еп. и исп. Бостонского (Англия) (680) (Кельт. и Брит.). Св. Тудвала еп. Лан-Пабского.
Монастыри и храмы УПЦ Десятинный монастырь