Книги моралий

Свт. Григория Двоеслова

или Толкование на «Книгу Иова».

Том первый, часть первая.

Книга V.

 

Книга пятая излагает оставшуюся часть главы третьей с 20 стиха, всю четвертую главу, и первые два стиха пятой.

1. Божественный Промысел в тайне сокрывает то, почему в этой жизни хорошие люди терпят скорби, а плохие, напротив, благоденствуют. Но еще более Промысел сокрыт тогда, когда хорошим людям в этом мире хорошо, а плохим плохо. Ибо, когда хорошим людям становится плохо, а плохим хорошо, это можно понять так, что хорошие наказываются за какие-то свои грехи, если их допустили, для того, чтобы полностью избавиться от вечного осуждения. Нечестивым же людям позволяется обладать мирскими благами, которых они желают в этой жизни, для того, чтобы их, отказавшихся от благ вечных, осудить на вечные муки. Поэтому и горящему в огне богачу говорится: «Чадо! вспомни, что ты получил уже доброе твое в жизни твоей, а Лазарь – злое…» (Лк. 16:25). Но, с другой стороны, когда хорошим здесь хорошо, а плохим плохо, становится совсем непонятно, получают ли хорошие какие-либо блага для того, чтобы вдохновляться и возрастать к чему-то лучшему? Или, тайная справедливость определила, чтобы они здесь за свои дела приняли вознаграждение, и лишились наград жизни грядущей? Злые для того подвергаются испытаниям, чтобы исправиться и избавиться от вечного наказания? Или их наказания начинаются здесь и, в конечном итоге, приводят их к окончательной муке в аду? Поскольку человеческий ум скрыт густым облаком своей неуверенности от лица Божественного приговора, святые мужи, когда видят блага этого мира, имеющиеся у них в изобилии, смущаются ужасным подозрением. Ибо они боятся здесь получить плоды своих трудов, боятся, что Божественная справедливость увидит некий сокрытый в них изъян и, исполнив их внешних даров, лишит внутренних. Воистину, когда бесстрастные стремятся совершать благо лишь для того, чтобы угодить единому Богу, и не радуются изобилию своего благополучия, тогда они менее боятся возмездия тайного правосудия, могущего быть направленным против них из-за обладания земными благами. Но, однако, они все равно тяжело переносят бремя успеха, потому что оно мешает их внутренним мыслям. Они мучительно претерпевают соблазны настоящей жизни, поскольку они знают, что эти вещи могут им препятствовать в достижении того, чего они внутренне желают. Ибо в этом мире слава пленяет более, чем презрение, и величие благополучия тяготит более, чем неизбежность бедствия. Действительно, когда простой человек подвергается лишениям, то он более легко освобождается от безграничных внутренних желаний. Это происходит потому, что дух, вынужденный подчиняться многим собственным желаниям, привык удерживаться от их достижения. Поэтому и получается, что святые мужи в этом мире более боятся благополучия, чем бедствий. Ибо они знают, что, когда ум пленяется соблазнительными занятиями, он охотно отвлекается на внешнее. Они знают, что эти тайные помышления так нас обманывают, что мы не замечаем, как совершенно изменяемся. Они видят, что есть вечные блага, к которым они стремятся, и понимают, что все временное, преходяще, и как бы оно ни было приятно, есть ничто. И их ум тяжело переносит все блага этого мира, потому что он уязвлен любовью к высшему блаженству, и чем больше он видит, как сладость настоящей жизни быстро соблазняет его и удаляет от вечной славы, тем более он избирает отвержение настоящего. Поэтому благословенный Иов, созерцая вечный покой, говорит: «Малый и великий там равны, и раб свободен от господина своего» (Иов. 3:19).

И тотчас же добавляет:

Стих 20. «На что дан страдальцу свет…» (Иов. 3:20).

2. Иногда в Священном Писании светом именуется благополучие, а ночью обозначаются несчастья этого мира. Так хорошо говорится через псалмопевца: «но и тьма не затмит от Тебя, и ночь светла, как день: как тьма, так и свет» (Пс. 138:12). Поэтому святые мужи презирают блага этого мира и переносят его беды, попирая их величием ума, и, подчиняя себе и благополучие, и бедствие, они говорят: «…как тьма, так и свет». Это, как если бы они прямо сказали: «Также как печаль этого мира не нарушает силы наших устремлений, так и соблазны его не вредят нам». Впрочем, благополучие, даже если не ослабляет благого ума, то тревожит святых мужей, ибо они видят себя страдальцами, пребывающими в горести этого земного изгнания, и избегают быть награжденными от процветания этого мира. Так ныне хорошо говорится: «На что дан страдальцу свет…». Ибо свет дается страдальцам, когда те, созерцая возвышенное, освящаются лучезарностью мимолетного счастья, и ощущают себя несчастными от пребывания в этом странствовании. И, хотя они горько плачут из-за того, что невольно земными заботами удаляются от Небесного Отечества, но, тем не менее, заставляют себя переносить тяготы от воздаваемых им почестей. Любовь к вечным благам поднимает их, а слава от временного благополучия истощает их. И когда они видят то, что она удерживает их в самом низу, и что поэтому они не могут видеть возвышенное, и что из-за поддерживаемого ими на земле благополучия, они многое теряют из Небесных даров, тогда они горько сетуют о своем благополучии. Ведь даже если они видят, что благополучие не может целиком завладеть ими, они, тем не менее, считают несчастьем необходимость распределять свои мысли между любовью к Богу и своими попечениями.

Поэтому, когда он говорит: «На что дан страдальцу свет…», далее добавляет:

«На что дан страдальцу свет, и жизнь огорченным душею» (Иов. 3:20).

3. В этом мире все исполнены горести – и избранные, и развращенные. Все они находятся в равном положении. Ибо все избранные есть огорченные душой, потому что они, плача не перестают наказывать себя, и испытывают тяжкую скорбь от того, что находятся вдали от своего Создателя и все еще лишены радостей вечного Отечества. Про их сердце хорошо сказано царем Соломоном: «Сердце знает горе души своей, и в радость его не вмешается чужой» (Притч. 14:10). И также скорбят сердца злых, потому что они поражаются своими собственными злыми желаниями. Но это скорбь другая. Они, ослепляя себя по своей воле, не знают горести праведника, поскольку не могут ясно определить того, что на самом деле с ними происходит, что они претерпевают. Напротив же, сердце благих ясно знает свою горесть, потому что оно, сокрушаясь, осознает горесть изгнания, в котором оно находится. Оно знает тишину, которой оно лишилось, и смятение, в которое оно впало. Но это, преисполненное горестью сердце, иногда вновь обретает свою радость и ничто чужое к этой радости не примешивается. Тот, кто в нынешней жизни добровольно удаляет сердце от внутренней скорби, в будущей жизни будет удален от Небесного торжества.

4. Итак, те, души которых находятся в горести, желают совершенно умереть для мира; и так как не хотят ничего в мире, то уже и не связываются с миром никакими обязательствами. Но бывает, что человек умом уже не связывается с миром, однако мир привязан к занятиям человека: хотя он уже умер для мира, но мир еще не умер для него. Ибо мир, словно живой смотрит на него, в то время как он ревностно устремляет все свои усилия для преуспеяния в других своих делах. Поэтому ап. Павел, когда видит себя совершенно презирающим этот мир, что этот мир вообще не может быть для него желанным, вырываясь из цепей этой жизни, хорошо говорит: «…мир распят, и я для мира» (Гал. 6:14). Без сомнения, мир был распят для него, потому что он уже был «мертв» и не любил его в своем сердце. Но и он был распят для этого мира, потому что старался показать ему, что он сам подобен мертвецу, и не может ничего от него желать. Ибо, если мертвый и живой находятся в одном месте, хотя мертвец и не видит живого, однако, живой видит мертвого, но, если оба мертвы, ни один не видит другого. Так, если кто не любит мир, но, однако, хотя и против своей воли любим им, то так же, как и мертвый он не видит мир, но мир видит его еще не мертвым. Но, если он не задерживается в любви к миру, и не пленяется снова любовью от мира, тогда оба мертвы друг для друга, потому что они не устремляются друг к другу, подобно как мертвый не обращает внимания на мертвого. Поскольку ап. Павел не искал славы мира, и не был разыскиваем славой мира, он радовался, что мир распят для него и он для мира. Но многие стремятся к этому миру, ибо еще не возвысились до высшей степени умирания, поэтому, вздыхая, справедливо говорят: «На что дан страдальцу свет, и жизнь огорченным душею». Жизнь дается огорченным душою, когда слава этого мира дается печалящимся и стонущим о ней. Они терзаются сильнейшим страхом, ибо, если они сами и не связываются с миром, тем не менее, все еще страшатся своего подобия тем, к которым мир сам устремляется, поскольку, если бы они каким бы то ни было образом не жили для мира, то он, несомненно, не любил бы их. Ибо и море удерживает в себе живые тела, а мертвые сразу же извергает наружу.

Стих 21. «которые ждут смерти, и нет ее…» (Иов. 3:21).

5. Избранные, стремящиеся умереть для мира, часто вынуждены исполнять житейские обязанности, но не без пользы для себя и других. Ибо они, желающие совершенно умертвить себя и временную жизнь отделить от полноты славы, часто, по тайным суждениям Бога, либо главенствуют в управлении, либо принуждаются покоряться возлагаемым на них почестям, но и среди этого они надеются на полнейшее умерщвление. Но смерть, которую они ожидают, не приходит, потому что жива еще в них потребность временной славы, даже если они и не желают этого, и терпят это из страха перед Богом. Внутри же они сдерживают тоску по благочестию, а снаружи исполняют обязанности звания до тех пор, пока не уклоняются от совершенства посредством силы воли и не противоречат домостроительству Творца посредством гордости. Ибо дивная Божественная справедливость совершается тогда, когда тот, кто совершенным сердцем стремится к созерцанию, обременяется человеческими обязанностями для того, чтобы его ум приносил пользу многим немощным, а он затем сам видит, что посредством этого его собственное несовершенство возводится к вершине более совершенного смирения. Иногда же святые мужи, чтобы получить большую пользу и преуспеть во внутреннем возрастании, переносят ущерб в своих желаниях, так как им не позволено предаваться только желанному, а должно вести за собой ближних. Поэтому, получается, что по дивной справедливости домостроительства, когда они полагают, что наиболее истощены, тогда они более обогащаются и наиболее успешно возвышаются к обители Небесного Отечества.

6. Часто Бог откладывает исполнение благочестивых желаний для их внутреннего возрастания. Иногда люди менее преуспевают в достижении желаний для того, чтобы, когда завершится ожидание, они бы более глубоко раскрыли недра своего ума для этих устремлений и этим могли бы восполнить недостающее. Избранные так стремятся к умерщвлению, чтобы, если возможно, совершенно созерцать лицо своего Создателя. Но их желание откладывается, чтобы принести им пользу, и, заботливо взращивается благодаря своему замедленному исполнению. Так невеста, вздыхая, от желания своего жениха, восклицает: «На ложе моем ночью искала я того, которого любит душа моя, искала его и не нашла его» (Песн. 3:1). Жених скрывается, когда его разыскивают, чтобы не найдя, искали более страстно, и невеста мучается, ища, чтобы в этом промедлении сделаться более восприимчивой и обрести искомое в большем изобилии. Благословенный Иов говорит: «которые ждут смерти, и нет ее…» (Иов. 3:21), а затем, чтобы удовлетворить желание ищущих более тщательно, сразу прибавляет:

«…которые вырыли бы ее охотнее, нежели клад» (Иов. 3:21).

7. Возрастают желания тогда, когда конец близок. Ибо все ищущие сокровища, когда вынуждены копать более глубоко, все более воспламеняются от проделанной работы, поскольку, чем ближе они приближаются или чем более полагают, что приближаются к скрытому сокровищу, тем усердней они трудятся на раскопках. Итак, стремящиеся к своему полному умерщвлению, подобны тем, кто, копая, ищут сокровище, потому что, чем ближе они приближаются к цели, тем более усердными они становятся в работе. Следовательно, от работы они не утомляются, но приобретают навык труда, так как уже видят приближающуюся награду, и поэтому они трудятся в поте лица, получая все большее наслаждение от самого труда. Поэтому ап. Павел хорошо сказал таким, ищущим сокровищ: «Не будем оставлять собрания своего, как есть у некоторых обычай; но будем увещевать друг друга, и тем более, чем более усматриваете приближение дня оного» (Евр. 10:25). Конечно, утешать работающего – это самому усердствовать в работе, потому что облегчение для работающего – это видеть соработающего. Также, когда путник в дороге встречает кого-либо, сама дорога не уменьшается, но, однако, труд пути облегчается соучастием товарищей. Поэтому ап. Павел, когда хотел, чтобы утешали себя в трудах, добавив, сказал: «тем более, чем более усматриваете приближение дня оного». Как если бы сказал: «Труд возрастает потому, что мы уже приближаемся к награде за него». Это если открыто сказать: «Вы ищете сокровища? Но вы должны рыть тем более усердно, чем более вы приближаетесь к золоту, которое ищете».

8. «которые ждут смерти, и нет ее, которые вырыли бы ее охотнее, нежели клад» (Иов. 3:21).

Мертвые для мира от всего земного скрываются внутри себя. Место, в котором говорится: «которые ждут смерти, и нет ее, которые вырыли бы ее охотнее, нежели клад», можно понимать и иначе. Поскольку мы не можем умереть для мира совершенно, если не скрываемся полностью от видимого в невидимости нашего ума, то стремящиеся к умерщвлению себя справедливо сравниваются с ищущими сокровища. Ибо мы умираем для мира посредством невидимой мудрости, о которой через царя Соломона говорится: «если будешь искать его, как серебра, и отыскивать его, как сокровище» (Притч. 2:4). Ибо мудрость не лежит на поверхности, но скрывается в невидимом. И мы приближаемся к мудрости, когда оставляем видимое и скрываемся в невидимом, ища невидимое и углубляясь в свое сердце, чтобы прогонять от самих себя рукой святой рассудительности все земное, о коем мыслит ум, и познавать сокровище добродетели, скрывающееся в нас. Ибо легко найти в нас сокровище, если мы отгоняем от себя бремя земных помышлений, приводящих нас ко злу. Так как он говорит о поиске смерти как о сокровище, то справедливо добавляет:

Стих 22. «обрадовались бы до восторга, восхитились бы, что нашли гроб?» (Иов. 3:22).

9. Божественное созерцание есть гробница для ума, в которой ум находит покой, умерев для мира. Ибо как место, в котором сокрыто тело, является гробницей, так и Божественное созерцание есть своего рода гробница ума, в которой скрывается душа. Мы как будто все еще живем для мира, когда умом блуждаем по его предметам, но умираем и скрываемся в гробнице, когда умерщвленные от внешнего, мы укрываемся в тайном внутреннем созерцании. Так святые мужи не прекращают умерщвлять себя мечом святых слов от дерзких временных желаний, от беспорядочных гибельных забот и от вопля оглушительных потрясений, и, таким образом, скрывают себя внутри, в недрах ума, пребывая перед лицом Бога. Поэтому хорошо говорится через псалмопевца: «Ты укрываешь их под покровом лица Твоего от мятежей людских…» (Пс. 30:21). Хотя в совершенстве это достигается только в будущем веке, ныне же в значительной степени достигается тогда, когда они с наслаждением вырываются от смятения временных желаний к внутренним, чтобы весь их ум стремился к любви Божией и не сокрушался никакими бесполезными волнениями. Так ап. Павел посредством созерцания видел, как бы мертвыми и сокрытыми в гробнице тех учеников, которым сказал: «Ибо вы умерли, и жизнь ваша сокрыта со Христом в Боге» (Кол. 3:3). Итак, ищущий смерти, радуется, когда находит могилу, так как он стремится умерщвлять себя, и весьма радуется, когда находит покой созерцания, и, умерев для мира, он может быть сокрытым внутри сердца на лоне любви от всех беспорядочных внешних явлений.

10. Раньше умерших погребали с нажитым богатством. И если помнить, что древние погребали мертвых с богатыми дарами, то можно понять радость ищущего сокровище, когда он обнаруживает могилу. Итак, ищущий сокровище, радуется, когда находит гробницу; так и мы, когда листаем страницы Священного Писания, когда исследуем примеры жизни наших предшественников, разыскивая мудрость, мы словно принимаем радость из гробницы, потому что находим богатство ума у мертвых: так как те, которые были совершенно мертвы для этого мира, обрели богатство в тайне покоя. Следовательно, тот, кто примерами праведных возвышается к добродетели созерцания, становится богатым, находясь словно в гробнице.

Но, когда он говорит: «На что дан страдальцу свет…», он предвосхищает узнать это и углубляется, говоря:

Стих 23. «На что дан свет человеку, которого путь закрыт, и которого Бог окружил мраком?» (Иов. 3:23).

11. Поступающий праведно не знает, продолжит ли он следовать этим путем. Ибо путь человека сокрыт от него, даже если он видит, что в этой жизни у него все хорошо, он все еще не знает цели, к которой стремится. Если даже он уже ищет Небесного и всеми желаниями стремится к нему, он, однако, все еще не имеет уверенности, пребудет ли он в этих желаниях всегда. Ибо, оставляя грехи, мы направляемся к благочестию; и мы знаем, что оставляем, но не знаем, чего достигнем. Мы знаем, какими мы были вчера, но не знаем, что ожидает нас завтра. Итак, путь человека сокрыт от него, так как, шествуя по пути, он, однако, не может предвидеть к какому конечному результату он придет.

12. Есть же и другое сокрытие пути нашего. Иногда мы не знаем, оправданным ли окажется на испытании Строгого Судии то, во что мы верим, ибо часто наше дело является причиной осуждения, а всеми считается преуспеянием в добродетели. Часто полагают умилостивить Судию, но возбуждают Миролюбивого к гневу. Царь Соломон засвидетельствовал это, когда сказал: «Есть пути, которые кажутся человеку прямыми; но конец их - путь к смерти» (Притч. 14:12). Поэтому святые мужи, когда побеждают зло, страшатся даже соделанных своих благих дел, чтобы в то время, когда они не совершают благое, они не обманывались бы воображением своих деяний, и чтобы пагубная язва гниения не могла скрываться под видом прелести благого поступка. Ибо они знают, что все еще отягощены бременем развращенности и не могут точно различать благо; и когда они представляют себя пред очами последнего испытания, они страшатся того, что иногда в себе одобряли. Хотя они всем умом желают внутреннего, они все еще волнуются от неуверенности за свои дела и не знают точно, где они сейчас шествуют. Так после того, как сказано: «На что дан свет человеку…», хорошо добавляется: «…путь которого закрыт…». Это как если бы сказать: «Почему тот, который не знает, как Судия оценит пройденный им жизненный путь, имеет успехи в этой жизни»? И еще хорошо добавляет: «…и которого Бог окружил мраком?».

Поскольку человек окружен мраком, хотя и пылает желанием к Небесному, он не знает своего собственного внутреннего расположения. Он весьма боится, чтобы что-либо не противостало ему на суде, что-то, сокрытое ныне от него в горячности желания блага. Человек окружен мраком, потому что окутан туманом своего собственного невежества. Разве не окружен он мраком, если часто забывает прошлое, не знает будущего, едва познал настоящее? Мудрый видел себя окруженным мраком, когда сказал: «Мы едва можем постигать и то, что на земле, и с трудом понимаем то, что под руками, а что на небесах - кто исследовал?» (Прем. 9:16). Пророк видел себя окруженным мраком, когда не мог проникнуть во внутреннее расположение, говоря: «И мрак сделал покровом Своим…» (Пс. 17:12). Ибо Создатель наш, так как низверг нас в это изгнание, сокрыл свет Свой от видения, сокрыл Себя от очей наших словно в темном укрытии.

13. В чем причина плача святых? Конечно, когда мы усердно исследуем мрак нашей слепоты, мы возбуждаем ум к плачу. Если он в смирении познает, что лишен света в глубине своей души, то он оплакивает слепоту, которой подвержен внешне. Когда он видит слепоту его окружающую, он причиняет себе боль пламенным желанием внутреннего сияния и поражает себя самого со всей силой рвения, и ищет утраченный Небесный свет, который он потерял, удалившись от Создателя. Поэтому именно в этом благоговейном плаче внезапно вспыхивает лучезарность внутренней радости и ум возгорается к созерцанию внутреннего сияния, прежде пребывавшего в ослеплении.

Поэтому хорошо далее говорится:

Стих 24. «Прежде чем я ем, я вздыхаю…» (Иов. 3:24)[1].

14. Радость созерцания часто порождает слезы. Ибо есть для души в истинном смысле означает питаться созерцанием Небесного света. Прежде чем есть, она вздыхает, потому что вначале она изнуряется вздохами терзания, чтобы впоследствии насытиться обновлением созерцания. Если она не вздыхает, то и не ест, потому что кто в этом изгнании не смиряется посредством плача до желания Небесного, тот не познает радостей вечного Отечества. Те, кто в бедности этого странничества радуются, сами воздерживаются от пищи истины. Вздыхает же тот, кто ест, потому что затрагивается любовью к истине и питается обновлением созерцания. Вздыхая, ел пророк, когда сказал: «Слезы мои были для меня хлебом…» (Пс. 41:4). Душа питается плачем, когда, рыдая, поднимается к Небесным радостям, внутри испытывая горесть от своего страдания, ибо она принимает в себя пищу обновления, потому что сила любви проистекает посредством слез. Поэтому блаженный Иов одновременно к силе слез еще присоединяет следующее:

«…И подобны мчащимся водам мои крики» (Иов. 3:24)[2].

15. По какой причине святые плачут и трепещут? Воды, когда наводняют все вокруг, когда порывом ветра вздымаются, то усиливаются многообразными изгибами и разливаются во все стороны. Так и избранные, когда представляют очам своего ума Божественное суждение, то трепещут скрытого в отношении их приговора; они, надеясь на то, что могут идти к Богу, боятся, что могут Его не достичь. Они обдумывают свои прежние дела, оплакивают их, но все еще страшатся, потому что не знают, что ожидает их в будущем. Они словно собирают потоки вод к себе, когда разливают их в вопле собственной скорби, словно подступая ближе к берегу. Следовательно, святой муж видит, как велики потоки помышлений в слезах раскаяния, и он называет эти волны скорби мчащимися водами, говоря: «…И подобны мчащимся водам мои крики». Но истинные праведники подчас, как мы чуть ранее сказали, рассматривая свои благие дела, трепещут, и предаются безудержному плачу оттого, что считают, что могли вызвать недовольство какой-нибудь своей скрытой ошибкой. Когда их внезапно постигают Божественные удары, они понимают, что чем-то оскорбили своего Создателя, ибо не возвысили дел благочестия до служения ближним либо по причине немощи, либо скорби. Тогда их сердце обращается к плачу, потому что тело было удержано от обязанности своего служения. И, если они видят, что награда их не возрастает, то страшатся того, чтобы их совершенные дела не вызвали недовольства. Поэтому блаженный Иов, когда говорит, что стоны его подобны мчащимся водам, тотчас добавляет:

Стих 25. «Ибо ужасное, чего я ужасался, то и постигло меня; и чего я боялся, то и пришло ко мне» (Иов. 3:25).

16. Итак, праведники объяты страхом и плачут, они истязают себя великим плачем, так как страшатся быть оставленными; ибо как бы они ни радовались о своем исправлении, однако, само это исправление смущает волнующийся их ум, чтобы зло, которое они переносят, было бы милосердным ударом наставления, а не карой справедливого наказания. Созерцая это, псалмопевец хорошо говорит: «Кто знает силу гнева Твоего…?» (Пс. 89:11). Разумеется, сила Божественного гнева не может быть охвачена нашим умом, потому что Его домостроительство помрачает наше расположение, и мы часто считаем, что Он оставил нас тогда, когда Он принимает нас; и, наоборот, когда мы полагаем, что Он принимает нас, тогда Он оставляет нас. Бывает, что, то, что считается гневом, оказывается благодатью, а то, что иногда принимается за благодать, есть гнев. Некоторые удары исправляют, а некоторые приводят к безумию сопротивления; иных обольщают благополучием и отводят от безумия, а иных ослабляют, так как совершенно удаляют от надежды на всякое исправление. Все пороки влекут в глубину, но, однако, некоторые люди к ним возвращаются очень легко, для того чтобы впасть в еще более постыдные. И добродетели всегда возводят к Небесам, но иногда некоторые воображают о добродетели как о предмете гордости и, через это, они сходят с дороги восхождения. Итак, если могущество Божественного гнева совсем непознаваемо, то должно Его во всем страшиться непрерывно.

Стих 26. «Разве я не утаил? Разве я не был тих? Разве я не оставался спокоен? Но ярость настигла меня» (Иов. 3:26)[3].

17. Хотя мы и сами постоянно грешим в мыслях, словах и делах, однако, наш дух особенно безудержно влечется ко греху посредством дел, слов и помышлений, когда поддерживается благополучием этого мира. Ибо когда он видит, что его слава превосходит в мире славу других, то, размышляя, возносит себя в гордости. И, когда никто не противится силе нашего слова, тогда наш язык, по причине своенравия, становится более развязным. И, когда мы стремимся сделать то, что нравится, то часто считаем, что нам позволено все, что угодно. Но, когда святые мужи оказываются поддержанными славой этого мира, они содержат ум в еще большем смирении, так как знают, что человеку очень легко можно сделать непозволительное по причине невоздержанности в славе. Они удерживают сердце от созерцания своей славы, сдерживают язык от неумеренной речи, блюдут дела от суеты. Ибо часто те, кто обладают властью, лишаются заслуг от того, что делают справедливо, так как мыслят гордо. Когда они полагают, что они всем полезны, они теряют для себя великую награду в вечности. Если чьи-либо дела в глазах других превозносятся как достойные похвалы, то необходимо, чтобы для ума делающего они всегда казались недостойными, чтобы они не возвысили сердце делателя и этим возвышением не подвергли совершителя гордости и не навредили бы ему больше, чем помогли. По этой причине царь Вавилона был обращен в неразумное животное, когда, тайно наслаждаясь надмением своего ума, говорил: «…это ли не величественный Вавилон, который построил я…»? (Дан. 4:27). Он погубил себя внутри тем, что им было сделано, потому что не хотел пребывать в смирении от того, что сделал. И, поскольку, он вознес себя в гордости ума над людьми, то был лишен Богом человеческого рассудка. Часто те, кто обладают властью, направляют свое бесчестие на подчиненных, и посредством дерзости языка теряют тех, кто ревностно помогал им управлять. Такие правители произносят слова, не опасаясь Судии. Но тот, кто нелепо укоряет брата без причины, обрекает себя на огонь геенны (см. Мф. 5:22). Часто те, кто обладает властью, погибают от недозволенных и беспокойных дел, поскольку не знают, как сдерживать себя в дозволенном. Ибо единственный, кто не впадает в недозволенные дела, есть тот, кто всегда сдерживает себя и от дозволенных. Так ап. Павел ясно показал, что он ограничивает себя: «Все мне позволительно, но не все полезно…» (1 Кор. 6:12). И, чтобы в своем ограничении показать и разъяснить, сколь велика свобода ума, он тотчас же добавляет: «…все мне позволительно, но ничто не должно обладать мною» (1 Кор. 6:12). Ибо, когда ум преследуется задуманными желаниями, он вынужден быть рабом тех вещей, любовью к которым побеждается. Но ап. Павел, которому в свободе ума все позволено, не вверяет себя никакой внешней зависимости. Для ограничения самого себя даже от позволенных дел, которые, услаждая, пленяли бы его, он презирает их и этим побеждает.

18. Итак, благословенный Иов, чтобы рассказать нам каким он был в могуществе, говорит: «Разве я не утаил?...». Ибо, когда мы имеем власть, должно размышлять о вечном благе и наша власть для сердца должна быть незаметна, так как может привести к высокомерию. Тот, кто употребляет власть, чтобы приносить пользу, должен знать, что он может с ее помощью сделать, но одновременно и должен не знать, чтобы не возгордиться. Благословенный Иов в речи показывает, каким он был действительно: «…Разве я не был тих?...». Еще показывая, каким был, по отношению к недозволительным делам присоединяет: «…Разве я не оставался спокоен?...». Над тишиной и спокойствием следует поразмыслить более тщательно. Действительно, тишина – это ограничение ума от гласа земных желаний. Сила же от великого их шума – это смятение сердца.

19. Те, кто начальствуют, пленяясь временными заботами, для того, чтобы служить Богу, должны отдаляться от этих забот. Также покоятся в тишине те, кто, пребывая в могуществе, ставят вниз шумность земных дел по отношению к любви Божественной, чтобы, занимаясь делами внизу, сердце не отпало от высших ценностей. Они знают, что ум совсем не поднимается к заботам о Небесном, если непрерывно захватывается волнениями от земных забот. Для того, чтобы занятый земными заботами ум достиг Бога, даже освободившись от них, он должен еще много потрудиться, чтобы постичь Небесное. Хорошо говорится псалмопевцем: «Остановитесь и познайте, что Я – Бог…» (Пс. 45:11). Кто не заботится о том, чтобы служить только Богу, по своему собственному решению скрывает от себя свет видения Его. Поэтому пр. Моисей говорит, что рыб, которые не имеют перышков (чешуи) не должно есть (см. Лев. 11:12-13). Рыбы же, у которых есть перышки, имеют обыкновение прыгать над водой. Лишь они одни должны быть пищей для избранных, чтобы те, кто порой и служит низкому, знали, как прыжками ума подниматься к Небесному, к веянию высочайшей Любви, которая подобно вольному ветру, будет касаться их, чтобы они навсегда не остались в бездне земных забот.

Итак, временные внешние дела хорошо устраивают только те, кто при этом тщательно стремится следить за внутренним состоянием, чтобы не допустить лишних волнений сердца, а пребывать спокойными внутри самих себя на лоне безмятежности.

20. «Разве я не утаил? Разве я не был тих? Разве я не оставался спокоен? Но ярость настигла меня» (Иов. 3:26)[4].

Злые умы не перестают терзать сами себя, даже когда пребывают в праздности. Ибо в мыслях они прикованы к тем образам, которые они любят, и, хотя внешне они ничего не делают, однако, внутри они усердно трудятся, угнетаемые бременем тревог. Если им даруется власть, они полностью посвящают себя ей, и тогда временные заботы преследуют их на каждом шагу во всех мыслях. Благочестивые же умы не домогаются власти, когда ее у них нет, и тяжело переносят, когда она есть, потому что боятся из-за внешних забот выйти за пределы внутреннего мира. Это хорошо изображается жизнью двух братьев, о которых написано: «…и стал Исав человеком искусным в звероловстве, человеком полей; а Иаков человеком кротким, живущим в шатрах» (см. Быт. 25:27 и далее). Или, как в другом переводе Священного Писания говорится: «проживал дома». Что изображается звероловом Исавом, если не жизнь тех, которые следуют по течению внешних наслаждений плоти? Он изображается «человеком полей», потому что любители этого мира настолько больше взращивают внешние дела, насколько свои внутренние оставляют не возделанными.

Говорится, что Иаков был человек смиренный, живущий в шатрах, или в доме. Потому что, без сомнения, те, кто избегают рассеиваться на внешние заботы, становятся смиренными в мыслях и следят за своей совестью. Ибо жить в шатрах или в доме, означает ограничивать себя в тайниках ума, и никоим образом не рассеиваться посредством внешнего желания, чтобы не жаждать многого снаружи и не отступать от праведных мыслей. Итак, честный и отягощенный благополучием муж говорит: «Разве я не утаил? Разве я не был тих? Разве я не оставался спокоен?...». Потому что святые мужи, когда им благоприятствует мимолетное счастье, словно несведущие, оставляют без внимания свет мира и смелыми шагами попирают внешнее, которое уводит их далеко от внутреннего мира. Они хранят тишину, так как не позволяют в сердце иметь ни одного крика злых дел. Ибо всякий грех имеет свой голос, вопиющий к тайному Божественному суду. Поэтому написано: «…вопль Содомский и Гоморрский, велик он…» (Быт. 18:20). Праведники действительно покоятся тогда, когда не только не подвергаются нападению никаких земных временных бушующих страстей, но и избегают чрезмерно поглощаться необходимыми заботами настоящей жизни.

21. Почему праведные беспрестанно подвергаются ударам? Подвергаясь ударам, они ощущают отцовские плети, становясь настолько более достойными наследства, насколько Он ежедневно, как требует долг, наказывая, очищает их даже от незначительных ошибок. Они непрерывно совершают праведные дела, но беспрестанно претерпевают суровые наказания, потому что часто эта наша праведность, приведенная на испытание Божественного правосудия, оказывается неправедностью и видится ничтожной в строгости Судии, хотя и сверкала правильностью в оценке делающего. Поэтому ап. Павел говорит: «Ибо хотя я ничего не знаю за собою…», далее добавляет: «…но тем не оправдываюсь…» (1 Кор. 4:4). После, углубляясь, указывает причину, почему он не становится оправданным: «…судия же мне Господь» (1 Кор. 4:4). Это все равно, что сказать: «Потому я что-либо отрицаю, что я ничего истинно не знаю за собой. Не оправдывает меня то, что я знаю, ибо буду более тщательно испытываться Тем, Кто будет судить меня». Следовательно, внешние благоприятствующие мне действия должны быть оставлены без внимания; шумящие внутри должны сдерживаться; а увлекающие за собой, кажущиеся необходимыми, должны быть отвергнуты. И, однако, при всем этом, мы все еще должны бояться бича строгого испытания, потому что и это наше совершенствование не бывает без вины, даже если Строгий Судия после тщательного испытания и воздаст нам милосердно.

22. Если праведные столь много претерпевают, то какие кары ожидают неправедных? Хорошо же прибавляется: «…Но ярость настигла меня». С искусством великого учения, намеревающийся рассказать о наказаниях его, сначала упоминает о благих делах своих, чтобы всякий мог понять, что ожидает грешников в дальнейшем, если даже праведные здесь подвергаются столь сильным ударам. Поэтому ап. Петр говорит: «Ибо время начаться суду с дома Божия….И если праведник едва спасается, то нечестивый и грешный где явится?» (1 Петр. 4:17-18). Так ап. Павел, когда сказал многое в похвалу фессалоникийцам, далее добавил: «так что мы сами хвалимся вами в церквах Божиих, терпением вашим и верою во всех гонениях и скорбях, переносимых вами в доказательство того, что будет праведный суд Божий…» (2 Фес. 1:4-5). Это все равно, что сказать: «В то время как вы делаете столь праведные дела, и, несмотря на это, переносите столь жестокие наказания, что такое вы делаете, кроме как даете примеры справедливого суждения Бога»? Так из наказания вашего должно делать вывод, как Он поражает тех, на которых гневается, тогда как Он подвергает таким страданиям вас, в которых Он радуется; или как Он поразит тех, которым предъявит справедливое осуждение, если даже так истязает вас, которых Он ласкает, не сомневаясь в вашем благочестии.

23. Намерение друзей Иова было благочестиво, но речь опрометчива. Что же они должны были делать? Итак, окончена первая речь благословенного Иова. Друзья, которые из жалости пришли утешать его, занялись тем, что по очереди упрекали его; в то время, как они спешат со словами обличения, они оставляют сострадание, ради которого они и пришли к нему. Они совершают это не из плохих намерений, но хотя они и выказывают любовь к жертве, но они считают, что он – жертва лишь чрезмерной строгости; и так как их благие намерения сопровождаются подозрениями в его виновности, то желание сочувствия превращается в обвинение в преступлении. Они должны были соразмерять, кому, что и когда говорят. Разумеется, тот, к которому они прибыли был праведен, хотя и подвержен ударам Бога. Следовательно, они должны были тщательно исследовать его слова на основании прежних дел его жизни и понять его, и не обличать из-за этих ударов; но они просто сами страшатся за свою собственную жизнь. Они не должны были ложным рассуждением возбуждать против себя страдающего праведника, но с плачем присоединиться к нему и никоим образом не проявлять словами свою мудрость, но позволить говорить справедливо только языку утешения. И даже, если бы они, может быть, чувствовали противоположное, то есть, что он на самом деле был достоин наказания, они должны были говорить кротко, а не приумножать раны страдальцу посредством своих неумеренных слов.

24. «Разве я не утаил? Разве я не был тих? Разве я не оставался спокоен? Но ярость настигла меня» (Иов. 3:26)[5].

Часто нечестивым не нравятся слова или дела праведных, потому что они не могут их понять, но от того, что они не понимают истину, им не следует их необдуманно осуждать. Часто что-либо разумно делаемое праведными, грешниками считается ошибкой. Часто то многое, что говорится сильными, осуждается немощными, потому что они этого не понимают. В Священном Писании это хорошо показано сопротивляющимися волами, которыми был наклонен ковчег завета, после чего левит, полагая, что он упадет, схватился за него, чтобы поставить его прямо, но сразу понес наказание смертью (см. 2 Цар. 6:7). Ибо, что есть ум праведного, если не ковчег завета? Этот ковчег, который несли волы, наклоняется, потому что иногда даже тот, кто хорошо управляет, когда видит подчиненные ему народы в волнении, тревожится и из одной любви склоняется в управлении к снисхождению. Но, неопытные люди в том, что так происходит в управлении, наклонение силы считают падением. Поэтому некоторые, воодушевленные против этого, протягивают руку порицания и из-за своего легкомыслия утрачивают жизнь. Следовательно, левит, как бы помогая, протянул руку, но, провинившись, потерял жизнь, потому что в то время, как слабые порицают дела сильных, они отторгаются от участия в истинной жизни.

Святые мужи иногда говорят начинающим из снисходительности, а иногда действительно открывают для их рассмотрения высшее. Между тем как глупые не знают ни их силы, ни их снисходительности, ни их величия, - они дерзко их порицают. И, что означает желать оторвать праведного от его снисходительности, если не поддерживать гордой рукой порицания наклоненный ковчег? Что означает порицать праведного за непонятную речь, если не считать проявление силы за падение ошибки? Но теряет жизнь тот, кто высокомерно поддерживает Ковчег Божий, потому что никто из святых никоим образом сам не пытается исправлять правильное, если прежде не испытал это на себе. Так и левит носит имя Оза, что переводится как «сильный Господа». Так самонадеянные люди полагают, что они сильны в Боге (или отважны умом) и зачастую считают дела или слова праведных проявлением слабости. Итак, друзья Иова, в то время как выступают против него, якобы защищая Бога, в гордости преступают заповеданные Богом правила.

25. Итак, если в делах что-то не нравится, не должно молчать, но говорить должно с великим смирением. Действительно, когда дела праведных вызывают недовольство нечестивых - это никоим образом не тревожит ум, пребывающий в великом смирении, но он при этом не обязан хранить молчание. Благочестивое намерение сказать действительно соответствует образцу справедливости, если проходит путем смирения. И, следовательно, ощущаемое нами с одной стороны, может быть свободно высказано, а с другой, должно быть выражено смиренно, чтобы то правильное, к которому мы стремимся, по причине высокомерного выражения не превратилось бы в неправильное.

Ап. Павел сказал многое своим слушателям смиренно, ибо он заботился этим одобрением смирения еще более умиротворить их: «Прошу вас, братия, примите сие слово увещания; я же не много и написал вам» (Евр. 13:22). Прощаясь в Милете с опечаленными и стонущими ефесянами, он вспоминает со смирением: «Посему бодрствуйте, памятуя, что я три года день и ночь непрестанно учил каждого из вас» (Деян. 20:31). В послании к тем же ефесянам он говорит: «Итак я, узник в Господе, умоляю вас поступать достойно звания, в которое вы призваны» (Еф. 4:1). Следовательно, из того, что сам учитель народов, проповедующий со властью, столь кротко вопрошает учеников, делается вывод о том, что со сколь великим смирением ученик должен говорить учителю, даже если он и мыслит что-либо правильно. Отсюда каждый видит, как смиренно необходимо говорить о словах своих наставников, от которых нами были получены примеры благочестивой жизни, если даже ап. Павел ставит себя в своих словах ниже тех, которых он сам вызвал к жизни.

26. Не зная, как говорить смиренно, Елифаз пренебрегает правилами утешения. Он говорит первым из друзей, и, хотя он прибыл для того, чтобы утешать, пренебрегая кротостью речи, забывает об утешении. Мало того, он в то время, как забывает соблюдать слова, доходит до поношения несчастного: «Рев льва, и голос львицы, и зубы детенышей льва сокрушаются. Тигр погибает без добычи, и детеныши льва рассеиваются» (Иов. 4:10-11)[6].

Обозначая блаженного Иова именем тигра, он словно указывает на порок непостоянства, ревом льва он обозначает страх этого мужа, голосом львицы – болтливость супруги, рассеиванием детенышей льва – расточенную ненасытность детей. Поэтому хорошо Божественное суждение порицает рассуждения друзей за то, что они воздвигли надменные нападки: «…вы говорили о Мне не так верно, как раб Мой Иов» (Иов. 42:7).

27. Бог суждения друзей Иова в итоге осуждает, а ап. Павел в своих посланиях использует. Я думаю, мы должны спросить, почему ап. Павел использует их суждения с такой настойчивостью, если они подвержены порицанию Богом? Ведь те слова, которые он обращает к Коринфянам, есть слова Елифаза как написано: «Я заманю мудрого в лукавство их» (1 Кор. 3:19[7], Иов. 5:13[8]). Следовательно, как мы можем считать их неправыми, если ап. Павел со властью доказывает их? Или как будем считать их правильными по свидетельству ап. Павла, если Сам Господь определил их как неправильные? Но легко понять, что и то, и другое не противоречит друг другу, если будем более тщательно исследовать слова Господа. Так, несомненно, когда он сказал: «…вы говорили о Мне не так верно…», то немедленно добавил: «…как раб Мой Иов». Следовательно, очевидно, что некоторое в их словах является верным, но в сравнении с лучшим оно опровергается. Поистине среди прочих, которые они говорят неразумно, они предлагают блаженному Иову много смелых суждений, но сказанные дерзко их слова теряют силу неустрашимости. А с другой стороны многое, из того, что они говорят - удивительно, если бы не было сказано во враждебности святому мужу. Итак, они великие в самих себе, но так как они стремятся уязвить праведного мужа, они теряют значение своего величия; таким образом, они бросают копье, не имея на то основания; и оно, чтобы поразить твердую скалу, бросается напрасно, так как, притупившись, отскакивает прочь и само вонзается в того, кем было брошено. Слова друзей Иова, хотя сами по себе весьма сильны, однако, они уязвляют достойную жизнь святого мужа, чем притупляют всю свою остроту. Их слова имели вес сами в себе, но никоим образом не были необходимы, чтобы ими надо было выступать против блаженного Иова; поэтому ап. Павел, оценивая их силу, и мог их использовать. Судия же порицает их, полагая, что они сказаны неосторожно по причине греховности человеческой природы.

28. «Разве я не утаил? Разве я не был тих? Разве я не оставался спокоен? Но ярость настигла меня» (Иов. 3:26)[9].

Друзья Иова уподобляются еретикам тем, что имеют одни мысли правильные, а другие - неправильные. Выше мы уже сказали, что друзья блаженного Иова прообразуют еретиков, теперь мы можем более точно указать, в чем слова друзей Иова напоминают слова еретиков. Действительно, правильные слова трех друзей Иова очень хитро сплетены с неправильными. У всех еретиков есть такая особенность. Чтобы увлечь ум и чувства своих слушателей, еретики смешивают добрые слова с худыми. Если бы еретики всегда исповедовали ложные идеи, то они довольно быстро были бы обличены в своей лжи, и не смогли бы никого совратить в свое нечестие, и никогда бы не достигли своих целей. И наоборот - если бы еретики высказывали бы всегда только истинные идеи, то они, без сомнения, не были бы еретиками. Но в своем искусстве обольщения они используют и правду, и ложь, заражая злом добро. Чтобы сделать зло приемлемым для других, они маскируют его под видом добра. Также поступает убийца, который для того, чтобы отравить своего врага, протягивает ему чашу с ядом, край которой смазан сладким медом. Жертва при прикосновении к чаше сначала ощущает лишь сладость меда, но напиток в чаше, без сомнения, окажется для жертвы смертельным. Таким образом, еретики смешивают истину с ложью, и под видом мнимого добра собирают вокруг себя последователей, которых постепенно отравляют скрытым ядом. Но, иногда они все же слышат вразумление Святой Церкви и, исправленные Ее проповедью, избавляют свой ум от пагубного противоречия. Так и друзья Иова приносят жертву Богу руками святого мужа (см. Иов. 42:8) и снова возвращаются к созерцанию славы Высшего Судии. Кающиеся еретики хорошо обозначены в Евангелии очищением десяти прокаженных (см. Лк. 17:15). Ибо на прокаженном одна часть кожи покрыта светлыми пятнами, но это пятна болезни, а другая часть кожи сохраняет здоровый цвет. Итак, прокаженные изображают еретиков тем, что на их коже пятна болезни перемешаны со здоровыми участками. Поэтому для того, чтобы исцелиться они кричат: «…Иисус Наставник! помилуй нас» (Лк. 17:13). Этими словами они показывают, что они заблудились и смиренно называют Христа наставником спасения. Таким образом, только после признания Христа единственным истинным Учителем Церкви, к еретикам возвращается красота здоровья.

Но, так как в предисловии мы говорили немногое о речах друзей, дальше мы уже рассматриваем слова их более точно.

Глава IV.

Стих 1-2. «И отвечал Елифаз Феманитянин и сказал: Если мы попытаемся сказать тебе, может быть, ты воспримешь тяжело...» (Иов. 4:1-2)[10].

29. Ранее мы уже сказали, что обозначают переводы их имен. Следовательно, поскольку мы спешим постигать новое, мы не будем повторять, что уже изложено. Итак, должно обратить внимание, что еретики всегда начинают говорить мягко: «Если мы попытаемся сказать тебе, может быть, ты воспримешь тяжело…». Еретики в начале речи своей опасаются раздражать своих слушателей, из страха перед внимательно слушающими они избегают оскорблений, чтобы можно было воспользоваться их невнимательностью. То, что они говорят вначале, почти всегда льстиво, но то, что они присовокупляют в продолжение - сурово. И друзья Иова начинают с кроткой и уважительной речи, но скоро переходят к метанию ожесточенных оскорблений; так мягки корни терновника, но, однако, от этой их мягкости произрастают шипы, которые уязвляют.

Стих 2. «…Но кто может удержать задуманное слово?» (Иов. 4:2)[11].

30. Можно различить три рода людей, которые в разных степенях отличаются друг от друга и чертами, и свойствами. Некоторые используют в речи злые слова и никаким молчанием не удерживаются от злобы, иные замышляют злые слова, но ограничивают себя надменным молчанием, а есть те, кто укреплены упражнением в добродетели и достигают той высоты, на которой они не имеют недобрых слов даже в сердце, чтобы молчанием обуздывать их. Мы можем увидеть, к какой категории принадлежит Елифаз, т.к. он не может сдержать слово, которое задумал. Этим он дает понять, что знает, что намеревается словами нанести оскорбление. Он желал бы удержать слова и остановить свою речь, если бы не предвидел, какие раны они причинят. Благие же мужи обуздывают поток слов уздой рассуждения, осмотрительно обдумывают их, не давая воли языку, чтобы неосторожной речью не поразить совесть слушателей. Поэтому хорошо сказано царем Соломоном: «Кто выпускает воду, есть источник ссоры» (Притч. 17:14)[12]. Разумеется, что воды выпускаются, когда дается воля потоку слов. И выпускающий воду делается источником ссоры, ибо через невоздержанность языка полагается начало раздора. Итак, злые мужи как в мыслях легки, так и в речи стремительны, и не заботятся о том, чтобы молчать и обдумывать то, что они говорят. А то, что замышляет легкомысленная совесть, тотчас провозглашает еще более легкомысленный язык. Поэтому теперь Елифаз умозаключает из своего предыдущего опыта, и безнадежно высказывается о всех, говоря: «…Но кто может удержать задуманное слово?».

Стих 3-4. «Вот, ты научил многих и поддерживал утомленные руки, слова твои укрепили падающего, и ты укрепил дрожащие колени» (Иов. 4:3-4)[13].

31. Иов был так велик, что не может молчать и не восхвалять его тот, кто собирается потом его упрекать. При исследовании исторического текста, читатель получает большую пользу оттого, что ссорящиеся друзья, обвиняя блаженного Иова в недостатках, открывают его добродетели. Ибо подчас нет столь сильного свидетельства высоты жизни, чем когда тот, кто намеревается упрекать, произносит похвалы. Мы видим высоту, которой достиг этот муж, научая неопытных, укрепляя утомленных, утверждая колеблющихся; ибо пребывая среди домашних забот, среди переживаний о детях, среди стольких трудов, он кроме всего посвящает себя наставлению других. Занятый всем этим, он утомлялся, но, однако, добровольно исполнял обязанности учителя. Он управлял временным, проповедовал вечное; делами он демонстрировал праведность жизни, а словами это подтверждал. Но еретики, или вообще люди злые, когда замечают благо праведных, обращают его в предмет нареканий. Так и Елифаз, восхваляя Иова, превращает похвалу в повод для нападок против него.

Стих 5. «А теперь дошло до тебя, и ты изнемог; коснулось тебя, и ты упал духом» (Иов. 4:5).

32. Злые люди нападают на жизнь праведников двумя способами. Они клевещут, что праведники либо говорят неправое, либо не соблюдают сказанного. Поэтому благословенного Иова его друзья ранее бранят за то, что сказанное им было верно, но он этого не сохранил, а позже обвиняют его в его же словах. Должно заметить, что сначала они хвалят его речь, а после сетуют о слабости его жизни. Так злые люди, чтобы не показаться на людях нечестивыми, иногда говорят о праведном хорошее. Но это хорошее они тотчас присоединяют к множеству обвинений, показывая тем самым, что они достойны веры на основании того, что говорили правду о хорошем. Они выдают зло за истину в той степени, в какой они, словно преданные истине, хвалили добро. Следовательно, они используют голос благожелательства для того, чтобы он послужил осуждению, и они ранят жизнь праведных, в то время, как совсем незадолго до этого, их ложно защищали. Они часто сначала презирают свою приобретенную на время добродетель, но в дальнейшем, потеряв ее, недоумевают. Поэтому и Елифаз перечисляет добродетели святого мужа, так как считает их погибшими:

Стих 6. «Где страх твой, крепость твоя и терпение твое и совершенство путей твоих» (Иов. 4:6)[14].

33. Он добавляет все это к суждению после того, как предваряет: «А теперь дошло до тебя, и ты изнемог; коснулось тебя, и ты упал духом». Следовательно, он утверждает, что все, что было добродетельного у благословенного Иова, погибло, и, одновременно, он осуждает его за то, что тот приведен в замешательство внешними ударами. Но следует обратить внимание, что, хотя он неподобающим образом порицает Иова, однако он говорит о добродетелях в соответствующем им порядке. Он перечисляет добродетели и распределяет жизнь благословенного Иова на четыре стадии, соединяя страх с силой, силу с терпением и терпение с совершенством. Так путь к Богу начинается со страха, чтобы потом достигнуть неустрашимости. В самом деле, как на пути мира дерзость рождает неустрашимость, так дерзость на пути к Богу рождает бессилие; и как страх на пути мира рождает бессилие, так страх на пути к Богу рождает силу, как свидетельствует царь Соломон: «В страхе пред Господом - надежда твердая…» (Притч. 14:26). Сказано, что надежда заключается в страхе Божием, потому что ум наш настолько сильнее постигает смыслы временных вещей, насколько сильнее покоряет себя в них Творцу посредством смирения. Когда он, смиряясь, водворяется в страхе Божием, он видит, что уже ничего не страшится извне, потому что, когда он с разумным страхом соединяется с Создателем всего сущего, он, окружающим Его могуществом, возвышается над всем. Мужество же открывается только в бедствии, и поэтому терпение добавляется сразу же после проявления силы неустрашимости. Всякий настолько показывает, что достиг неустрашимости, насколько более стойко переносит воздействующее на него чужое зло. Ибо менее исправляет себя тот, кто сам выравнивает чужие неровности. Тот, кто не в состоянии переносить противоречие, гибнет, израненный мечом собственного малодушия. Так как совершенство рождается от терпения, то совершенство Его путей присовокупляется тотчас после проявленного терпения. Ибо, кто может переносить несовершенство своих ближних, тот истинно совершен. А тот, кто не может выносить чужого несовершенства, сам свидетельствует, что он еще не достиг совершенства. Поэтому в Евангелии Истина говорит: «терпением вашим спасайте души ваши» (Лк. 21:19). Ибо, что означает обладать душами, если не жить во всем в совершенстве и из крепкой добродетели совершенства управлять всеми движениями своего ума? Таким образом, тот, кто имеет терпение, владеет душой, потому что он делается сильным перед бедствием, сдерживая себя, он властвует над собой. Тот, кто похвально себя усмиряет, храбро обнаруживает себя несломленным, потому что, когда он преодолевает себя в своих страстях, он готовит себя к встрече с Непобежденным.

Но так как Елифаз порицал с оскорблением, то ныне как бы для поощрения он добавляет:

Стих 7. «Вспомни же, погибал ли кто невинный, и где праведные бывали искореняемы?» (Иов. 4:7).

34. Еретики или другие нечестивые люди, обличают настолько беспорядочно, насколько достойно порицания ободряют. Ибо верно то, что он говорит: «…погибал ли кто невинный, и где праведные бывали искореняемы?». Ведь здесь часто и невинные погибают, и праведные полностью искореняются, но, однако, они, погибая, сохраняются для вечной славы. Ибо, если бы невинный не погибал, пророк не сказал бы: «Праведник гибнет, и никто не размышляет [об этом]» (Ис. 57:1)[15]. И, если бы Бог по причине предвидения не исхищал праведных, Премудрость не сказала бы о праведном: «восхищен, чтобы злоба не изменила разума его…» (Прем. 4:11). Ап. Петр, если бы никакое наказание не постигало бы справедливого, не предвещал бы: «Время есть, чтобы начался суд с дома Бога» (1 Петр. 4:17)[16]. Итак, поистине, праведные есть те, кто из любви к Небесному Отечеству готовы столкнуться со всеми бедствиями настоящей жизни. Те же, кто страшатся претерпевать здесь за вечные блага, очевидно, есть неправедные. Но Елифаз не считает, что праведные искореняются, или невинные погибают здесь поэтому, ибо те, кто служат Богу не ради надежды вечных благ, а за земную награду, сами себе устраивают здесь то, к чему стремятся. И, когда они, возгордясь, провозглашают земную безмятежность, то всеми своими делами показывают, что они любят земное.

Стих 8-9. «Как я видал, что они возделывают нечестие, и сеют печаль, и пожинают их, от дуновения Божия погибают, и от духа гнева Его исчезают» (Иов. 4:8-9)[17].

35. Почему Бог иногда терпит злых, а иногда поражает? Сеять печаль означает говорить лживое; пожинать печаль означает что, то, что говорится, преобладает. Несомненно, что те, кто творят злое, сеют печаль, а пожинают печаль, когда наказываются за свою испорченность. Ведь плод печали есть осуждение проклятия. Но, когда сразу же добавляется, что те, кто сеют печали, погибают от дыхания Бога и уничтожаются духом гнева Его, то нам открывается, что в этом месте жатва печали не есть приговор, а все еще исполнение суровости требований, потому что от Духа Божия дополняется карой погибели. Следовательно, они сеют печали и пожинают их здесь, потому что, то, что они делают - нечестиво, и они преуспевают в этом нечестии; так и псалмопевец о них говорит: «Оскверняются пути его во всякое время; удаляются Суды Твои от лица его, владычествовать будет всеми врагами своими» (Пс. 10:5)[18]. Об этом немного позже добавлено: «Под языком его тяготы и страдание» (Пс. 10:7)[19]. Таким образом, он сеет печали, когда делает несправедливое, а пожинает печали, когда усиливается в этой своей порочности. Итак, каким образом от дыхания Бога погибают те, кому предоставляется в течении долгого времени жить здесь более счастливо, чем справедливым? О них снова говорит псалмопевец: «на работе человеческой нет их, и с прочими людьми не подвергаются ударам» (Пс. 72:5). По этой же причине пр. Иеремия спрашивает: «…почему путь нечестивых благоуспешен…?» (Иер. 12:1). Потому, что написано: «Бог терпелив в воздаянии» (Сир. 5:4)[20], ибо Он часто терпит тех, кого осуждает на веки, но, иногда, напротив быстро поражает, прибегая к этому для утешения малодушия невинных. Следовательно, иногда Всемогущий Бог позволяет несправедливым долгое время благоденствовать, чтобы жизнь праведных полностью очистилась. Так, если бы ныне Он поразил всех, делающих злое, как бы тогда Он исполнил последний, высочайший суд? Но, если бы Он не поражал совсем никого, кто бы поверил, что Бог заботится о делах человеческих? Поэтому Он иногда наказывает несправедливых, чтобы показать, что Он не оставляет зло безнаказанным, а иногда напротив, терпит зло долгое время, чтобы показать созерцателям тот Суд, для которого Он их предназначает.

36. Итак, если в этом нашем рассуждении об истреблении несправедливых говорится не об истреблении вообще всех в конце нынешнего века, то, по большей части, без сомнения, оно лишается силы истины. Но оно тогда будет истинным, когда уже не будет отсрочки для несправедливости. Может быть, более верный способ понять, что невинный не погибает, а справедливый не разрушается, потому что перед взором Вечного Судии, даже если плоть их истощается, то она восстанавливается в истинном благополучии. А те, кто сеют и пожинают печали, погибают от дыхания Бога, ибо насколько более они здесь преуспевают в развращенных деяниях, настолько сурово они поражаются последующим осуждением. И, когда Елифаз предваряет это свое суждение, словом: «Вспомни…», то ясно, что он вспоминает и делает явным прошлое, но не возвещает будущее. Поэтому, он только тогда сказал бы более истинно, если бы сам верил, что все нечестивые будут сокрушены при последнем наказании.

37. «От дуновения Божия погибают…» (Иов. 4:9) говорится применительно к тому, что Бог воздает мщением. Тогда Тот, Кто тих Сам по Себе, погибающими видится возбужденным. То, что обозначается дыханием Бога, нам должно исследовать более тщательно. Ибо когда мы дышим, мы втягиваем воздух снаружи внутрь, а затем выдыхаем то внешнее, что было втянуто. Следовательно, дыханием Бога обозначается воздаяние отмщения, потому что Он судит внутри Себя, исходя из наших внешних действий, а от внутреннего Своего замысла отправляет наружу суждение. Бог как будто дышит, когда видит наше внешнее зло, и внутри Себя его судит. Потом снова высылается дух из внутренних наружу, подобно дыханию Бога, когда Он, определив совет внутри, выносит наружу осуждение проклятия. Хорошо говорится, что те, кто сеют печали, погибают от дыхания Бога, так как они снаружи делают злое, и поэтому справедливо поражаются внутри. Конечно, когда говорится о дыхании Бога, и сразу добавляется о духе Его гнева, то уже само наказание может обозначаться наименованием Его дыхания. Ибо когда мы гневаемся, мы воспламеняемся дыханием ярости. Поэтому, чтобы показать помышления Бога о мщении, говорится, что Он дышит гневом; но это не означает, что Он претерпевает чередование непостоянства в Своей природе, но по Своему долготерпению, когда грешника постигает наказание, Он, Который Сам по Себе мирен, погибающими видится возбужденным. Порочный ум, видя Судию, враждебного его делам, думает, будто Он разъярен, так как из-за своей вины смущается перед Его взором. Но Елифаз после того, как якобы кротко увещал, теперь откровенно упрекает:

Стих 10. «Рев льва, и голос львицы, и зубы детенышей льва сокрушаются» (Иов. 4:10)[21].

38. Что обозначается ревом льва, если, как мы ранее сказали, не суровость мужа? Что обозначено голосом львицы, если не болтливость жены? Что именуется зубами детенышей льва, если не прожорливость потомства? Ибо то, что дети, совместно пирующие умерли, и обозначено здесь сокрушением зубов. Жестокий Елифаз, в то время как все сокрушено, внутренне ликует, словно дает понять, что они осуждены справедливо. Резкость его упреков удваивается, когда он прибавляет:

Стих 11. «Тигр погибает без добычи, и детеныши льва рассеиваются» (Иов. 4:11)[22].

39. Разноцветность и стремительность тигра надлежащим образом обозначает лицемеров. И что он здесь обозначает под именем «тигра», если не свойство непостоянства блаженного Иова, или то, что он считает, что тот покрыт пятнами лицемерия? Ибо всякий лицемер сам старается казаться справедливым, но не может явить себя чистым во всем и повсюду; потому что, когда он посредством лицемерия являет некоторые добродетели, то тайно подчиняется порокам, которые внезапно прорываются наружу, и обнаруживают его лицемерие, словно кожура, из смешения показывающая свою пестроту. По большей части удивительно, почему человек, с одной стороны отличается столь великими добродетелями, а с другой запятнан столь порочными деяниями? Но, без сомнения, всякий лицемер есть тигр, ибо пока чистый цвет происходит от лицемерия, он всегда окрашивается и чернотой пороков. Часто бывает, что в одно время он людьми восхваляется за чистоту бескорыстия, а в другое оскверняется низостью жадности. В одно время он проявляет прекрасную добродетель степенности, а в другое покрывается пятнами разнузданности. Часто он облекается достоинством бескорыстия, но будто бы из ревности по правосудию, помрачается зверской жестокостью. Бывает, что им усваиваются красивые понятия: бескорыстие, великодушие и добросердечие, но омрачаются разлившимся мраком гордости. Поэтому лицемер не может явить в себе чистое явление, как и тигр не может быть одноцветным. Кроме того, он подобен тигру, хватающему добычу, когда себе присваивает славу человеческого одобрения. Ибо он, радуясь украденному, делается заносчивым, тем самым словно насыщается добычей. Похвальба лицемеров хорошо именуется добычей. Ибо добыча есть то, что насильственно похищено у другого. И каждый лицемер, принимая на себя вид праведной жизни, присваивает себе похвалу праведного, и тем самым, конечно, берет чужое. Итак, Елифаз знал, что блаженный Иов соделал во время благоденствия своего достойное похвалы, но полагает, что, когда последовали удары, он им подвергнут из-за лицемерия, поэтому сказал: «Тигр погибает без добычи…». Это, если без стеснения сказать: «Многообразие лицемерия твоего уничтожено, потому что отъята лесть похвалы; и лицемерие твое уже не имеет добычи, так как поражено по воле Бога, ибо не получает одобрения людей».

40. В древнем переводе Семидесяти не сказано «тигр», а «муравьиный лев погибает, так как не имеет добычи». Муравьиный лев весьма маленькое животное даже по сравнению с муравьем, но он скрывается под песком, и убивает муравьев, несущих зернышки, а, убив, поедает. По латыни же «муравьиный лев» означает или лев муравьев, или, по крайней мере, более точно, и муравей, и лев в одно и тоже время. Он справедливо называется и муравьем, и львом, потому что по сравнению с крылатыми ли, или какими угодно другими животными, он – муравей, но в сравнении с муравьями – лев. Ибо он пожирает муравьев словно лев, но другими сам пожирается словно муравей. В таком случае, когда Елифаз говорит: «муравьиный лев погибает», что он осуждает в блаженном Иове под именем муравьиного льва, если не страх и смелость? Это, если сказать прямо: «Ты поражен справедливо, потому что ты был боязлив перед отважным, но смел перед подчиненным». Это если сказать прямо: «Страх сдавил тебя перед хитрым, а перед незлобивым легкомыслие сделало тебя надменным». Но, «муравьиный лев» уже не имеет добычи, потому что твоя робкая гордыня преследуется ударами и удерживается от нанесения вреда другим. Теперь, после того, как мы сказали, что друзья блаженного Иова представляют нам вид еретиков, давайте рассмотрим, каким образом эти же слова Елифаза могут пониматься аллегорически.

АЛЛЕГОРИЧЕСКИЙ СМЫСЛ

«Рев льва, и голос львицы, и зубы детенышей льва сокрушаются» (Иов. 4:10)[23].

41. Природа каждой вещи многообразна, поэтому и в Священном Писании посредством одной вещи, законно могут изображаться различные. Так лев, конечно, обладает силой, но и свирепостью. Поэтому, львом обладающим силой, обозначается Бог, а свирепостью диавол. Ибо о Боге говорится: «…вот, лев от колена Иудина, корень Давидов, победил…» (Откр. 5:5). По этой же причине о диаволе говорится: «…противник ваш диавол ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить» (1 Петр. 5:8). Наименование же «львица» иногда означает Святую Церковь, а иногда Вавилон. Ибо Церковь отважна перед бедствиями, поэтому она называется львицей, что подтверждается словами самого блаженного Иова, который, говоря об Иудее, оставленной Церковью, говорит: «Сыновья торговцев не попрали ее, и львица не прошла через нее» (Иов. 28:8)[24]. Но иногда наименованием львицы обозначается город этого мира, т.е. Вавилон, озлобленный дикой жестокостью по отношению к жизни невинных, который, сочетаясь с древним врагом, словно со свирепейшим львом, принимает семена его извращенного увещания и порождает из себя на свет порочных детей, подобных жестоким детенышам льва. «Детеныши льва» есть порочные люди, рождающиеся от обольщения их злыми духами: они все вместе составляют город мира – Вавилон, который не есть собственно львица, но детеныши львицы. Ибо как Церковь называется Сионом, так и святые поодиночке именуются сыновьями Сиона, подобно этому порочных называют сыновьями Вавилона, т.к. он включает в себя их всех.

42. Святые страшатся соблазнов; пока пребывают в этой жизни; они с чуткой осмотрительностью блюдут себя, чтобы ходящий лев, скрываясь в засаде, не приблизился к ним, т.е. чтобы древний враг, скрываясь под видом какой-либо добродетели, не поразил бы их. Они наблюдают, чтобы голос львицы не беспокоил их ушей, т.е. чтобы слава Вавилона не отвлекала их чувств от любви к Небесному Отечеству; они блюдут, чтобы зубы детенышей льва не уязвляли их, то есть, чтобы мнение порочных не укоренялось в их сердцах. А еретики напротив, они как бы уже в состоянии спокойствия относительно своей святости, ибо предполагают, что благодеяниями своей жизни превосходят сами себя. Поэтому ныне и говорится: «Рев льва, и голос львицы, и зубы детенышей льва сокрушаются». Это подобно тому, как если сказать открыто: «Мы не подвержены никаким ударам потому, что попираем силу древнего врага, жажду земной славы и все порочные соблазны превосходством заслуг нашей жизни». Поэтому еще прибавляется:

«Тигр погибает без добычи, и детеныши льва рассеиваются» (Иов. 4:11)[25].

43. Здесь сатана правильно называется и «львом», и «тигром», и «муравьиным львом». Наименование его тигром, по сути, обозначает ту же самую вещь, которая обозначена наименованием льва. Он называется львом из-за жестокости, а из-за многообразия своего коварства удачно называется «тигром». Он выдает себя под видом человеческих ощущений, являя себя то словно погибшим, то ангелом света. Он то ласками прельщает умы глупых, то в своих наветах скрывается под видом добродетели. Итак, это чудовище, покрытое такой пестротой, справедливо именуется тигром, но как мы прежде сказали, в древнем переводе Семидесяти Толковников оно именуется «муравьиным львом». Мы знаем, что это животное скрывается в пыли, чтобы убивать муравьев, несущих зернышки; подобно ему падший ангел, сверженный с Небес на землю, овладевает умами справедливых, готовящихся к возобновлению благих дел или на пути их совершения; и когда он хитростью одолевает их, то убивает, словно муравьев, несущих зернышки. Он справедливо называется «муравьиным львом», т.е. львом муравьев, ибо он, как мы сказали, для муравьев – лев, но для птиц он – муравей, потому что, бесспорно, как древний враг по отношению к уступающим ему – силен, так по отношению к сопротивляющимся ему - слаб. Ибо, если его наветы находят в сердце отклик, то его, словно льва, никто не может остановить; но, если же им оказывается сопротивление, то он делается маленьким, подобно муравею. Следовательно, для одних он – лев, а для других – муравей; ибо плотские умы едва ли могут вынести его жестокость, а что касается духовных, то они попирают его слабость ногой добродетели. Итак, еретики, так как гордятся предполагаемой святостью, говорят, словно радуясь: «муравьиный лев», или, по крайней мере, «тигр погиб, потому что он не имел добычи». Это если сказать прямо: «Древний противник не имеет в нас добычи, потому что нашим многим усердием он уже лежит побежденный». Именно по этой причине ему снова усваивается наименование муравьиного льва, или тигра, который ранее уже был обозначен ревом льва, но так как это им говорится в радости, то часто повторяется. Разумеется, душа, когда радуется, усиливает выражения. Подобно тому, как псалмопевец в истинной радости многократно повторяет одно и тоже, так как знает, что его услышали, говоря: «…услышал Господь голос плача моего, услышал Господь моление мое; Господь примет молитву мою» (Пс. 6:9-10).

44. Святые об укрощении любого порока радуются со страхом, лицемеры же, когда победят хоть один, уже считают себя совершенными. Святые мужи веселятся, когда освобождаются от каких-либо пороков, но в этом ликовании все еще пребывают в страхе, потому что они знают, что если они спаслись от напора бури, то все еще находятся в опасных волнах непостоянного моря; и они так радуются надежде, что содрогаются от трепета; и, наоборот, так содрогаются от трепета, что радуются залогу надежды. Поэтому говорится псалмопевцем: «Служите Господу со страхом и радуйтесь [пред Ним] с трепетом» (Пс. 2:11). Но с другой стороны те, кто превозносятся упованием на свою святость, когда побеждают какой-либо один порок, в скором времени возводят ум к гордости, и хвалятся о совершенстве как будто бы всей жизни. И потому что они, возможно, однажды избежали опасности бури, они забывают, что все еще плавают в море. Они полагают, что велики во всем, думая, что совершенно победили древнего противника. Они думают, что все другие хуже их, потому что считают, что мудростью превзошли всех. Поэтому далее добавляется:

Стих 12. «Дальше говорили мне тайное слово...» (Иов. 4:12)[26].

45. Почему еретики стараются подражать новому и тайному учению? Они притворяются, что одобряют тайное слово, чтобы привести умы слушателей к благоговению перед своей проповедью. Поэтому они и проповедуют тайны, т.к. их проповедь только потому и кажется людям святой, что она непонятна. Они избегают общепринятого знания, а чтобы не казаться отличными от других, всегда придумывают новое, которое еще другие не знают, чтобы можно было похвалиться необыкновенным знанием перед невежественными умами. Они утверждают, что им известно тайное, то есть, что они имеют силу познать чудесное, чтобы овладеть слушающими. Поэтому у царя Соломона женщина, представляющая нам образ еретиков, говорит: «воды краденые сладки, и утаенный хлеб приятен» (Притч. 9:17). И здесь также добавляется:

«…И подобно вору ухо мое приняло потоки шепота его» (Иов. 4:12)[27].

Еретики шепчутся подобно ворам, оставляют славу общего знания, и не проходят через дверь, тогда как Бог, свидетельствуя, говорит: «Кто не дверью входит во двор овчий, но пролазит в другом месте, тот вор и разбойник» (Ин. 10:1)[28]. Итак, тот, кто стремится к познанию Его силы и славы, но при этом избегает двери всенародной проповеди Церкви, а ищет лазейки для порочного познания, есть тот, кто, подобно вору, подхватывает потоки шепота. А потому что вор и разбойник проходят в ином месте, и любят темноту, опасаясь яркого света, то справедливо добавляется:

Стих 13. «В страхе ночного видения, когда глубокий сон обычно охватывает людей» (Иов. 4:13)[29].

46. Превозносясь необычностью знаний, чтобы показать, что то, чему еретики учат, является возвышенным, они тотчас провозглашают себя достигшими этого. Но часто они, в то время как пытаются возвещать более высокое, сами о себе свидетельствуют, что высказывают неистинное. Естественно, что в ночном видении видится неясно. Следовательно, они признают, что ощущают звуки шепота в страхе ночного видения, поскольку утверждают, что открывают иное более высокое, но едва ли они знают, могут ли они вместить это в себя. Здесь должно разъяснить, каким образом может быть понятно слушателям то, что они видят неясно. Это обнаруживается, когда удивительным образом получается, что они, говоря возвышенное, вдруг произносят явную глупость и запутываются в словах, пытаясь возвеличиться. Но насколько они сами умаляют свое необыкновенное знание, делается ясно, когда говорится: «…когда глубокий сон обычно охватывает людей». Это все равно, что открыто сказать со стороны еретиков: «Когда люди не радеют о нижнем, мы бодрствуем, чтобы овладеть высшим; потому что мы знаем то, до чего прочие люди, косные сердцем, не могут возвыситься». Это, если еще более прямо выразить: «Наш рассудок становится более внимательным там, где спит чувство прочих людей». Иногда же, обнаружив, что слушатель их презирает, они делают вид, что сами боятся того, что говорят. Поэтому добавляется:

Стих 14. «Объял меня ужас и трепет и потряс все кости мои» (Иов. 4:14).

47. Они стремятся в своих учениях казаться перед другими необыкновенными, поэтому вынужденно притворяются, что сами страшатся того, что измышляют. И, чтобы облегчить для себя восприятие слушателей, они подкрепляют свои слова дерзкими примерами, которые, порой, они сами с трудом могут, слушая, выдержать. Поэтому продолжается:

Стих 15-16. «И когда дух прошел в моем присутствии, взъерошились волосы плоти моей. Кто-то стоял, чье лицо я не узнал…» (Иов. 4:15-16)[30].

48. Они притворяются, что познают непостижимое, а чтобы это показать, они говорят, что дух не останавливался в их присутствии, а проходил мимо; тем самым они пытаются доказать, что видели неизвестное лицо, для того, чтобы можно было утверждать, что они познали того, кого не может познать человеческий ум. Далее следует:

«…Его образ пред очами моими, и я слышал голос подобно тихому веянию» (Иов. 4:16)[31].

49. Еретики не могут духовно познать Бога, хотя иногда или говорят, или поступают правильно. В своем воображении они представляют себе Бога, Которого не способны созерцать Духом. Они даже утверждают, что слышат голос Бога, подобный «веянию тихого ветра», или постигают Его тайны, как будто находясь к Нему ближе всех остальных людей. Еретики не проповедуют то, чему учил Господь всенародно. Они проповедуют то, что якобы получили тайно от Самого Бога… Однако, друзья блаженного Иова, прообразующие еретиков, не были бы друзьями святого мужа, если бы не придерживались хоть каких-то смыслов, соответствующих истине. Оскорбительные нападки друзей на Иова в целом выдают в них последователей лукавства, однако они весьма последовательны в отстаивании отдельных правильных мыслей. Искренность друзей Иова показывает, что они действительно говорят то, что думают. И, иногда еретики проповедуют какие-то истинные идеи или догматы веры, но не потому, что они так действительно мыслят, и не по вдохновению свыше, а потому, что такая форма проповеди необходима для борьбы со Святой Церковью. Знания об истине еретики стараются получить не для исправления собственной совести, а для хвастовства своей ученостью. Поэтому, в большинстве случаев, получается так, что они могут проповедовать нечто возвышенное и духовное, но, при этом, сами не знают, как воплотить в жизнь сказанное. В образе друзей Иова мы видим характер жизни еретиков, – своими рассудочными знаниями они почерпнули что-то от Истины, поскольку в своей проповеди они используют полученные о Ней знания, но их жизнь – это жизнь не дела, а пустословия.

Тем не менее, давайте рассмотрим слова Елифаза более тщательно, ибо исследуя их, нам в то время станет понятно, насколько обширным было его знание. Но сам он в этом знании не достиг смирения, поэтому присваивает себе благо, которое принадлежит всем. Итак, он говорит:

«Дальше говорили мне тайное слово…» (Иов. 4:12)[32].

50. Тайное слово – невидимый Сын, о котором ап. Иоанн говорит: «В начале было Слово…» (Ин. 1:1). Он сам указывает, что Оно было сокрыто, когда добавляет: «…и Слово было у Бога, и Слово было Бог» (Ин. 1:1). Но это сокрытое слово говорится избранным умам, когда могущество Единородного Сына открывается верующим. Скрытое слово может также пониматься, как обращение к внутреннему вдохновению, о котором ап. Иоанн говорит: «…помазание учит вас всему…» (1 Ин. 2:27). Это вдохновение приподнимает человеческий ум, когда касается его, смиряет его мирские помышления, воспламеняет желание вечного так, что ничто другое, кроме небесного, ему уже не будет приносить радости, и он будет презирать все, что находится ниже, и что исходит от падшего человеческого естества. Слышать скрытое слово означает сердцем принимать речения Святого Духа. Конечно, они не могут быть понятны тем, кто не способен обладать ими. Поэтому голосом Истины говорится об этих скрытых речениях: «И Я умолю Отца, и даст вам другого Утешителя, да пребудет с вами вовек, Духа истины, Которого мир не может принять» (Ин. 14:16-17). Этот Утешитель, после Вознесения Ходатая, есть иной Утешитель человеческого рода, невидимый Сам по Себе, но всякого, кого преисполняет, побуждает к желанию невидимых. Плотские сердца любят только видимое, поэтому мир не принимает Его, т.к. не может возвыситься до любви к невидимому. Мирские умы, посредством своих вожделений настолько выходят за пределы им необходимого, что закрывают свои сердца для принятия Его. И, так как есть немногие в человеческом роде, очистившиеся от нечистоты земных желаний, и этим очищением приготовившиеся к принятию Святого Духа, то и говорится, что слово скрыто, потому что оно, без сомнения, усваивается сердцами некоторых, но для большей части человечества остается неизвестным. Это дыхание Святого Духа есть скрытое слово, так как его можно чувствовать, но оно не может быть выражено звуками речи. Итак, Божественное дыхание приподнимает ум бесшумно, скрытое слово слышится, потому что слово Духа тихо звучит в ушах сердца. Поэтому и добавляется:

«…И подобно вору ухо мое приняло потоки шепота его» (Иов. 4:12)[33].

51. Дух ищет ум, отвлеченный от видимого. Ухо сердца принимает поток небесного шепота подобно вору, потому что дышащий ум быстро и тайно познает утонченность внутренней речи. Ибо, если он не скрывается от внешних желаний, то не достигнет внутренних. И он скрывается, чтобы слышать, и слышит, чтобы скрываться; и удаляется от видимого, чтобы видеть невидимое, и, исполняясь невидимого, совершенно презирает видимое. Должно заметить, что он не говорит: «Подобно вору ухо мое приняло шепот его», но «потоки шепота его». Разумеется, что шепот скрытого слова, есть речь внутреннего вдохновения. Потоки же шепота, означают первоисточники и причины, которыми это вдохновение доставляется уму. Ибо Бог, когда тайно проникает в нас, словно открывает потоки Своего шепота, и таким образом достигает уха нашего восприятия. Иногда Он воздействует любовью, иногда страхом. Иногда Он показывает насколько незначительно настоящее, и этим возбуждает любовь к желанию вечного. Иногда Он сначала открывает вечное, чтобы временное по сравнению с ним казалось ничтожным. Иногда показывает нам наши грехи, и этим приводит нас к тому, чтобы мы скорбели даже о грехах других людей. Иногда представляет нашему взору грехи других, и раскаянием собственного сердца чудесно исправляет нас от нашей испорченности. Итак, слышать подобно вору потоки Божественного шепота, означает тонко и тайно познавать образы скрытого Божественного веяния.

52. Шепчет Бог, так как не полностью открывает Себя. Ибо тот, кто шепчет, говорит тайно, а мы, доколе отягчены превратностью плоти, не можем видеть сияния неизменности Божественного могущества. Взор нашей немощи не может вынести того, как луч Его вечности сияет над нами. Ибо, когда Всемогущий Бог являет Себя нам через щель созерцания, Он никоим образом не говорит, но шепчет, потому что Он, хотя и не являет Себя полностью, однако все же открывает человеческому разуму нечто о Себе. Тогда же, когда откроется истинное явление Его нам, Он уже совсем не будет шептать, но будет говорить. Ибо это есть то, о чем Истина в Евангелии говорит: «…увидим Его, как Он есть» (1 Ин. 3:2). Это же и ап. Павел говорит: «…тогда познаю, подобно как я познан» (1 Кор. 13:12). Но ныне же до нас доносится Божественный шепот столь великими потоками, сколь многи сотворенные дела, которыми управляет Провидение. Ибо, когда мы познаем все сотворенное, мы восхищаемся Творцом. Как вода, тихо стекая, старается найти потоки, и, впитывая их, увеличивается, и настолько увеличивает свои воды, насколько более широкие находит потоки, так и мы, в то время как усердно собираем познание Промысла посредством созерцания тайных дел Его, словно открываем для себя потоки шепота Его. Посредством этого мы познаем то, что сотворено, и мы восхищаемся могуществом Создателя; а посредством того, что нам становится известным, нам открывается то, что до времени было сокрыто. Он открывается нам как будто через звук, когда показывает нам Свои дела, которые мы должны рассматривать, в которых Он, так или иначе, являет Себя, открывая нам, насколько Он непостижим. Ибо мы не можем по достоинству созерцать Его, не слышим голос Его, но едва слышим лишь только шепот; и, так как мы не в состоянии совершенно исследовать то, что создано, справедливо сказано: «…И подобно вору ухо мое приняло потоки шепота его».

Лишенные радостей рая, и подвергнутые наказанию слепоты, мы с трудом улавливаем потоки шепота, потому что даже удивительные дела Его мы оцениваем поспешно и поверхностно. Должно знать, что ум, созерцая Его силу, возвышается настолько, насколько воздерживается, боясь Его справедливости. Поэтому справедливо добавляется:

«В страхе ночного видения…» (Иов. 4:13)[34].

53. Чем выше ум поднимается к Богу, тем сильнее волнуется о своих делах. И, чем больше он боится, тем больше любит Бога. Поскольку человеческий ум восходит выше, для того, чтобы созерцать вечное, он все сильнее волнуется и страшится за свои мирские дела, потому что эти дела отличаются от того света, который на него светит. Поэтому, когда сияет этот свет, ум все более устрашается, ибо лучше видит, насколько он отступил от правил (критериев) истины. К своему собственному благополучию он относится с большим опасением, хотя прежде он не видел вокруг ничего более надежного. Как бы он ни возрастал в добродетели, он все еще не постигает от вечности нечто значительное, а Бога видит сквозь мглу воображения. Поэтому здесь и говорится о ночном видении. Конечно, ночью мы видим смутно, днем же ясно и уверенно. Итак, поскольку облако нашей извращенности препятствует нам созерцать внутри [себя] лучи «солнца», и неизменный свет вечности скрыт от наших слабых глаз, мы все еще видим Бога как будто в ночном видении, так как, без сомнения, мы пребываем во мраке несовершенного созерцания. И, хотя ум уже может представить себе нечто от этого света, однако, от созерцания Его величия, он приходит в ужас, все более устрашаясь, т.к. чувствует себя неспособным следовать этому созерцанию; а потом, мало-помалу возвращается к прежнему состоянию, но, даже если он, еще не способен ощущать Его необыкновенную сладость, а только едва касается ее в туманном видении, он становится более сильно любящим Бога. Но он не достигнет даже этой вершины временного облегчения, если сначала решительно не обуздает скопище навязчивых плотских желаний, поэтому справедливо добавляется:

«…когда глубокий сон обычно охватывает людей» (Иов. 4:13)[35].

54. Всякий кто стремится угождать миру, подобен бодрствующему; а всякий, кто, ища внутреннего покоя, избегает шума этого мира, подобен спящему. Но надо отметить, что «сон» в Священном Писании образно понимается тремя способами. Иногда – это смерть плоти, иногда - косность нерадения, иногда же, когда преодолеваются земные желания – мирная жизнь. Например, смерть плоти обозначается, когда ап. Павел говорит: «Не хочу же оставить вас, братия, в неведении об заснувших» (1 Фес. 4:13)[36]. И немного позже: «Так и Бог, тех, которые заснули с Иисусом, приведет с Ним» (1 Фес. 4:14)[37]. С другой стороны, сном обозначается косность нерадения, когда тот же ап. Павел говорит: «…наступил уже час пробудиться нам от сна…» (Рим. 13:11). И опять: «Пробудитесь как должно, - и не грешите» (1 Кор. 15:34)[38].

Но сначала: «Я сплю, а сердце мое бодрствует» (Песн. 5:2). Сном изображается безмятежная жизнь, когда преодолены желания плоти, ибо святой ум знает, что внутреннее важнее, и ограждает себя от шума мирского вожделения, и настолько неусыпно заботится о внутреннем, насколько скрывает себя от внешних беспокойств. Это хорошо показано примером Иакова, который, будучи в дороге, положил камень под голову и спал: он видел лестницу, достигающую от земли небес, Бога, находящегося на вершине лестницы, и Ангелов, восходящих и нисходящих по ней (см. Быт. 28:11). Спать в дороге означает отказаться от любви к мирским вещам, находясь еще в этой временной жизни. Спать в дороге означает закрыть очи ума от стремления к мирскому, в то время как дни жизни истекают. Искуситель открыл очи первых людей, сказав им: «но знает Бог, что в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши» (Быт. 3:5). Поэтому немного позже добавляется: «…и взяла плодов его и ела; и дала также мужу своему, и он ел. И открылись глаза у них обоих» (Быт. 3:6-7). Вина нарушения запрета открыла глаза вожделения, которые невинность держала закрытыми. Видеть же ангелов, восходящих и нисходящих, означает созерцать граждан Небесного Отечества, которые настолько укрепились в любви к своему Создателю, что превосходят самих себя, и по состраданию и любви нисходят к нашей немощи.

55. Созерцания не выдержать, если не успокоиться от мирских дел и не упражняться в добродетели. И должно особенно заметить, что Иаков видел Ангелов во сне, когда положил голову на камень, потому что, отдыхая от дел внешних, он достиг внутреннего, умом высматривая образ своего Искупителя. Таким образом, положить голову на камень, означает умом быть утвержденным во Христе. Те, кто удалились от деяний настоящей жизни, но не приобрели ничего от вечной любви, могут спать, но они никогда не смогут увидеть Ангелов, потому что не хотят полагать голову на камень. Ибо есть некоторые, кто убегают от мирских деяний, но не приобретают никаких добродетелей. Они спят от лени, а не от усталости, и они не видят того, что внутри, потому что полагают голову не на камень, а на землю. По большей части случается, что они отходят от внешних дел, и становятся более беспечны, и из-за праздности накапливают в себе множество нечистых помышлений. Поэтому пророк оплакивает закосневшую в безделье душу, когда говорит: «…неприятели смотрят на него и смеются над его субботами» (Плач. 1:7). Закон предписывал отдыхать в субботу от дел внешних. Следовательно, враги смеялись над субботами, когда видели, что злой дух этой праздностью заманивает в недозволительные помышления. Всякая душа, как полагают, может служить Богу, удалившись от внешних деяний, но она еще более подпадает под их власть, если помышляет недозволительное. Но святые мужи спят не от лености в делах мира, но от добродетели, и они более трудолюбивы во сне, нежели в бодрствовании, потому что они, оставляя дела этого мира, превосходят их, и ежедневно ведут борьбу против самих себя, чтобы ум не застыл от нерадения, чтобы не охладился в безделье и не покорился нечистым желаниям, чтобы и благими желаниями не вскипал более, чем необходимо, чтобы под видом рассмотрения самого себя не охладел бы к совершенству. Тот, кто совершает это, кто всецело избегает мятежного вожделения этого мира, и отказывается полностью от мирских дел, и посредством этого сосредотачивается на добродетелях – бодрствуя, спит. Ибо не достичь внутреннего созерцания, если не избегать усердно внешнего, которое мешает этому. По этой причине Сама Истина говорит: «Никто не может служить двум господам…» (Мф. 6:24). Поэтому и ап. Павел говорит: «Никто, служа Богу, не связывает себя делами житейскими…» (2 Тим. 2:4)[39]. Поэтому Бог, увещевая, говорит через пророка: «Остановитесь и познайте, что Я - Бог» (Пс. 45:11).

Внутреннего познания не достичь никоим образом, если не удаляться от внешней запутанности дел, поэтому говорится: «…когда глубокий сон обычно охватывает людей», т.е. наступил благоприятный момент для Божественного шепота и скрытого слова, ибо, если сначала наш ум не успокоится от бушевания земных желаний, то их силой отвлекается от внутреннего созерцания. Дух человека, поддержанный умом своего созерцания, все более за себя боится, т.к. над собой видит величественное. Поэтому удачно добавляется:

«Объял меня ужас и трепет и потряс все кости мои» (Иов. 4:14).

56. Что обозначают кости, если не великие дела? О них говорится через пророка: «Он хранит все кости его…» (Пс. 33:21). Часто люди думают, что их дела имеют какое-то значение или ценность. Они так думают потому, что не имеют понятия о суровости и взыскательности Того, Кто судит внутреннее. Но, когда они в результате духовного созерцания начинают видеть, что в них оскудевают Небесные дары, они удаляются от беспечности своего предположения, и настолько сильнее трепещут пред лицом Бога, насколько не считают свое благо, которым они славятся, достойным Его испытания. Именно по этой причине, преуспевший в совершении великих дел царь Давид, исполнившись духа, воскликнул: «Все кости мои скажут: «Господи! кто подобен Тебе…?» (Пс. 34:10). Или иными словами: «Плоть моя не имеет слов, потому что моя слабость совсем безмолвствует пред Тобой; кости же мои возвещают хвалу величию Твоему, так как они тоже содрогаются от созерцания Тебя, хотя я и полагал, что они во мне самые крепкие». По этой причине Маной, испугавшись при виде Ангела, говорит: «И сказал Маной жене своей: верно мы умрем, ибо видели мы Бога» (Суд. 13:22). Жена тотчас утешает его, говоря: «если бы Господь хотел умертвить нас, то не принял бы от рук наших всесожжения и хлебного приношения…» (Суд. 13:23). Почему муж при виде ангела становится боязливым, а жена смелой, если не потому, что, когда нам являются Небесные откровения, дух смущается страхом, но, однако, он же заранее предвкушает и ожидаемое? Ибо надежда возбуждается желанием большего, а дух смущается, так как впервые видит Небесное.

Поскольку возвышенный ум видит самые великие Небесные тайны и содрогается всем человеческим естеством, то справедливо говорится: «Объял меня ужас и трепет и потряс все кости мои». Это все равно, что прямо сказать: «Когда я, считавший себя сильным, познаю сокровенную внутреннюю красоту, то трепещу перед Лицом Судии». Безусловно, созерцая Божественное правосудие, мы справедливо боимся Суда даже за те дела, которые совершили достойно. Ибо, когда наша внешняя праведность сравнивается с вечными правилами строго Судии, она с многими своими изгибами и изворотами оказывается отличной от истинной внутренней праведности. Ап. Павел видел, что имеет «кости» добродетелей. Однако, понимая, что эти «кости» сокрушатся от строгого испытания, хорошо говорит: «Для меня очень мало значит, как судите обо мне вы или как судят другие люди; я и сам не сужу о себе» (1 Кор. 4:3). Но, так как он слышал потоки Божественного шепота, и кости его содрогались, он тотчас добавил: «…но тем не оправдываюсь; судия же мне Господь» (1 Кор. 4:4). Это все равно, что сказать: «Я вспоминаю, что сделал справедливое, но, однако, не надеюсь на заслуги, потому что жизнь наша приводится на Его Суд, во время которого содрогается и крепость наша и кости».

57. Прелесть созерцания не продолжительна. Когда ум удерживается в созерцании, и когда, превосходя ограниченность плоти, старается посредством силы умозрения исследовать некую внутреннюю свободу и безмятежность, то не может оставаться долго за пределами самого себя, потому что, даже если дух возносит его к высшему, плоть сдерживает его тяжестью извращенности.

Поэтому и добавляется:

И когда дух прошел в моем присутствии, взъерошились волосы плоти моей» (Иов. 4:15)[40].

58. Дух проходит в нашем присутствии, и это означает, что мы познаем невидимое, но еще не основательно, а поспешно. Конечно, ум не долго остается в сладости внутреннего созерцания, т.к. пораженный безмерностью света, возвращается обратно. Когда он вкушает внутреннюю сладость, он разгорается к ней любовью, и старается подняться выше себя, но обессилевший, мало-помалу возвращается во мрак своей немощи. Даже находясь на ступени великой добродетели, он обнаруживает, что не может видеть то, что он так сильно любит, но, однако, он и не любил бы так сильно, если бы не видел хотя немного. Итак, дух не останавливается, но проходит, потому что созерцание ума с изумлением обнаруживает небесный свет, но вскоре скрывает его от нашей немощи. Итак, поскольку, даже тогда, когда кто-то в этой жизни достигает добродетели, он все равно испытывает муки своей извращенности: «ибо тленное тело отягощает душу, и эта земная храмина подавляет многозаботливый ум» (Прем. 9:15), то справедливо добавляется: «…взъерошились волосы плоти моей».

59. Никто не совершен, если вовремя не обрезает всегда того, что вырастает. Волосы плоти – проявления человеческой извращенности. Волосы плоти – это помышления о прежней жизни, которые мы отсекаем от ума так, что он не чувствует от их утраты никакой боли. Хорошо сказано Моисеем: «Левиты пусть бреют все волосы плоти своей» (Чис. 8:7)[41]. «Левит» переводится как «избранный». Следовательно, левиту надлежит брить все волосы плоти, так как тот, кто избирается на служение Богу, должен явиться пред очами Бога очищенным от всех плотских помышлений, а не явить образа души, словно обезображенного волосами. Но, мы уже сказали, что так или иначе, добродетель возрастает от праведного образа жизни, однако, в человеке все еще хранится нечто от прежней жизни, и это ему приходится терпеть. Поэтому левитам было заповедано брить волосы, а не вырывать. Поскольку волосы сбриты, то корни остаются в плоти, а значит волосы вырастают вновь, чтобы снова быть срезанными; и из этого следует, что, хотя излишества помышлений большим усердием удалены, но, однако, их нельзя удалить совсем. Ибо плоть всегда порождает излишества, которые дух всегда отсекает мечом попечения. И мы видим их в себе более отчетливо именно тогда, когда достигаем высоты умозрения. Поэтому здесь точно сказано: «И когда дух прошел в моем присутствии, взъерошились волосы плоти моей».

60. Ум более решительно отсекает пристрастия, и вследствие этого запечатлевает Духа, Который пришел, но это продолжается не долго. Человеческий ум, возведенный на вершину созерцания, настолько более сильно страдает от бесполезных мыслей, насколько более ясно увидел то, что действительно любит. И когда он достигает того прекрасного, что рассматривает над собой, он решительно осуждает в себе то, что прежде безмятежно по слабости поддерживал. Когда Дух проходит, волосы плоти содрогаются от силы раскаяния, бесполезные помышления исчезают, чтобы ничего не оставалось расслабленного, ничего развратного. Суровость внутренней проверки, воспламеняет ум против самого себя. И когда то недозволительное, что появляется в сердце, с постоянной суровостью отсекается, то, по большей части происходит то, что ум, оживившись, распространяет лучи своего умозрения более широко, и почти запечатлевает в себе Духа, который проходит. Но даже, когда созерцание заставляет Дух остановиться, сила Божества не открывается полностью, потому что Его необъятность намного превосходит даже возросшую и возвышенную человеческую силу.

Поэтому хорошо добавляется:

«Кто-то стоял, чье лицо я не узнал…» (Иов. 4:16)[42].

61. Человек через грехопадение стал полностью плотским, и не размышляет без плотских образов. Кто без них познает свою душу, то вслед за тем познает и Бога. Мы говорим: «Кто-то», только если не хотим, или, по крайней мере, не можем назвать (точно) кого-то. Но в этом месте говорится: «Кто-то», и ясно показывается смысл, когда сразу же добавляется: «Чье лицо я не узнал». Человеческая душа, грехом первых людей отторгнутая от радостей рая, потеряла незримый свет, и полностью предалась любви к видимому; и она настолько ослеплена во внутреннем созерцании, насколько безобразна снаружи. Поэтому получается, что она знает только то, что познает прикосновением плотских глаз. Ибо человек, если бы хотел соблюдать заповедь, был бы духовен даже во плоти, но грехопадением он стал плотским даже умом, и он думает только о том, что доставляет душе удовлетворение посредством вещественных образов. Ум становится грубым для восприятия внутреннего изящества, и с удивлением непрерывно разглядывает сущность неба, земли, воды, животных, и всех видимых вещей. И, так как не может уже подниматься к возвышенному, то охотно находится среди них. Но, когда необыкновенными усилиями ум старается возвыситься над ними, и это само по себе весьма велико, когда душа побуждается к созерцанию себя, в то время, когда им подавлены телесные образы, т.е. он размышляет о себе без телесных представлений, то самим этим размышлением о себе, она приобретает силу созерцать сущность вечности.

62. Человеческая душа весьма отличается от Божественной сущности. Тем не менее, если еще и не постигает, что есть Бог, то, во всяком случае, уже может отличить Его от всего прочего. Этим способом душа устраивает себе своего рода лестницу, по которой восходит от внешних, и приходит в себя, и от себя направляется к Создателю. Когда ум, приходит в себя, оставляя телесные образы, то тем не особенно возвышается. Ибо, хотя душа нетелесна, однако, поскольку она тесно связана с телом, то она по природе своей ограничена положением тела. В то же время, по мере того, как она забывает то, что знала, она познает то, что неведомо, помнит то, что должна забыть, радуется после скорби, осуждается после веселья, она этой своей противоречивостью обнаруживает, насколько она отличается от сущности вечной неизменности, которая всегда одна и та же: всюду присутствует, всюду невидима, всюду велика, всюду непостижима, познается жаждущим умом без знания, без сомнения слышится, почитается без движения, достигается без тела, не ограничивается никаким местом. Когда ум, подверженный телесным вещам, помышляет об этой сущности, то он должен воздерживаться от различных фантастических образов. Когда он рукой различения отгоняет их от очей своего внимания, полагая их ниже всего, то он, в известной мере уже видит Небесное. И, если он еще не понимает этого, то, несомненно, уже может отличать это от всего прочего. Следовательно, ум, когда старается познать сущность Божества, устремляется к необычному, поэтому справедливо теперь говорится: «Кто-то стоял, чье лицо я не узнал…».

63. Стоять свойственно одному только Богу. Ибо всякое творение, как сотворенное из ничего, тяготеет к небытию, и не может стоять, но проходит. Но разумное существо, созданное по образу Творца, утверждается и не переходит к небытию; неразумное же никоим образом не утверждается, но подвержено прохождению, пока не исполнит определенным для него образом своего служения красоту вселенной. Ибо даже если небеса и земля впоследствии пребывают в вечности, однако, ныне они направляются к небытию, но для пользы тех, кому они служат, они продолжают изменяться к лучшему. Следовательно, «стоять» свойственно одному Творцу, перед Которым все проходит, и Которым некоторые удерживаются от прохождения. Поэтому и Искупитель наш, поскольку высота Его Божества не может быть охвачена человеческим умом, придя к нам во плоти сотворенной, рожденной, умершей, погребенной, воскресшей и возвратившейся на небеса, является нам, словно проходя. Это хорошо отмечено в Евангелии, когда слепой увидел свет. В то время как Он ходил, Он позволял слышать о Себе, но, остановившись, исцелил очи слепого. Конечно, по свойству человеческой природы, Он мог проходить, но стоять мог по силе Божества, которая всюду присутствует. Итак, говорится, что Бог, проходя, слышит голос нашей слепоты, потому что Он стал человеком и умилосердился над человеческой немощностью. Остановившись же, Он вернул свет, так как осветил мрак нашей немощи свойством Божества. Следовательно, после того как сказано: «Дух прошел в моем присутствии» (Иов. 4:15)[43], хорошо добавляется: «Кто-то стоял, чье лицо я не узнал». Это как если прямо сказать: «Я не увидел того, прохождение которого я чувствовал». Следовательно, Тот, Кто проходит есть Тот же самый, Который стоит. Ибо Он проходит, потому что Его можно познать, но Он стоит, потому что из того, что познается, становится понятно, что Он неизменяем. Так как Тот, Кто всегда Один и Тот же быстро замечается, то получается, что только Бог и стоит, и проходит одновременно. Или, по крайней мере «стоять» означает то, что Он не претерпевает никакого изменения, как и Моисею говорится: «Я есмь Сущий» (Исх. 3:14). Также и ап. Иаков говорит об этом: «…у Которого нет изменения и ни тени перемены» (Иак. 1:17).

Но, поскольку, каждый кто созерцанием постигает нечто от вечности, созерцает это вследствие Его совечного образа, то справедливо добавляется:

«…Его образ пред очами моими, и я слышал голос подобно тихому веянию» (Иов. 4:16)[44].

64. Мы узнаем нечто об Отце, так как видим Сына. Разумеется, Сын – подобие Отца, как и Моисей на это указывает, говоря о создании человека: «И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его» (Быт. 1:27). И как некто мудрый сказал об этом же Сыне через выражение о Премудрости: «Она есть отблеск вечного света …» (Прем. 7:26). И ап. Павел говорит: «Сей, будучи сияние славы и образ ипостаси Его…» (Евр. 1:3). Таким образом, Его вечность познается нами в меру наших возможностей, когда Его Образ предстает пред глазами нашего ума; и мы познаем, что видели Его через образ Сына, Который рожден безначально, и познаем, что, некоторым образом, пытаемся видеть Того, Кто не имеет ни начала ни конца. Поэтому Истина в Евангелии говорит: «никто не приходит к Отцу, как только через Меня» (Ин. 14:6). Хорошо же добавляется:

«…и я слышал голос подобно тихому веянию».

65. Что обозначается голосом тихого веяния, если не познание Святого Духа, Который, исходя от Отца, и воспринимая от Него то, что принадлежит Сыну, тонко проникает в наше слабое сознание? Он, однако, когда сходит на апостолов, открывается через наружный звук, через сильный ветер, ибо говорится: «И внезапно сделался шум с неба, как бы от несущегося сильного ветра,…» (Деян. 2:2). Итак, Святой Дух, когда открывается человеческому познанию, изображается одновременно и звуком сильного ветра, и голосом тихого веяния, ибо очевидно, что Он нисходит и сильным, и тихим: тихим, потому что Он умеряет славу Свою настолько, что мы можем познать ее нашими чувствами, а сильным потому, что, даже если Он и умеряет славу Свою, однако, блеском пришествия Своего приводит в замешательство слепоту нашей немощи. Ибо Своим явлением Он кротко касается нас, но даже эта кротость потрясает нашу беспомощность.

66. Под тихим веянием изображается то, что Он является святым умеренно. В созерцании ум может что-то видеть совершенно, но не Бога. Следовательно, голос Бога слышится подобно тихому веянию, потому что Бог, в этой жизни, не открывает Себя созерцателям, но лишь слегка являет Свою славу воспаленным глазам нашего ума. Это хорошо показано на примере принятия закона, когда говорится, что Моисей восходит, а Господь сходит на гору (см. Исх. 24:1). Конечно, гора – это наше созерцание, по которому мы восходим к видению того, что за пределами нашей немощи. Бог нисходит к созерцанию нашему, потому что, когда мы достигаем многого, Он открывает нашим чувствам нечто о Себе. С большой долей осторожности, однако, можно говорить «мало или нечто» о Том, Кто всегда пребывает Один и Тот же, и не может пониматься частично, но, однако, сказано, что верующие могут приобщаться к Нему, в то время как сущность Его никоим образом не допускает разделения. По причине ограниченности нашей человеческой природы, мы не можем совершенным языком описать Его, поэтому, словно скованные младенческим бессилием, говорим о Нем невнятно. То, что мы, возвышенные в великом созерцании, действительно, достигаем нечто от познания красоты вечности, видно из слов Священной истории, когда славный пророк Илия извещается о познании Бога. Когда Бог обещает, что пройдет перед ним, говоря: «…вот, Господь пройдет, и большой и сильный ветер, раздирающий горы и сокрушающий скалы пред Господом»; Он тотчас же добавляет: «но не в ветре Господь; после ветра землетрясение, но не в землетрясении Господь; после землетрясения огонь, но не в огне Господь; после огня веяние тихого ветра, [и там Господь]» (3 Цар. 19:11-12). Ветер пред Господом раздирает горы и сокрушает скалы, потому что нас охватывает страх перед Его Пришествием и низвергает величие нашего сердца, размягчая его черствость. Но сказано, что Бог не в ветре, не в землетрясении, и не в огне, но – в дуновении тихого веяния, потому что когда ум устремляется к величию созерцания, то, чтобы он ни был в состоянии постигать – это все еще не Бог. Но когда он, действительно, ощущает нечто тонкое, это значит, что он слышит о непостижимой сущности вечности. Ибо мы, словно ощущаем веяние тихого ветра, когда тонко вкушаем во внезапно нахлынувшем созерцании вкус беспредельной истины. Следовательно, только тогда то, что мы знаем о Боге истинно, когда мы понимаем, что не можем знать о Нем ничего полностью и совершенно. Поэтому хорошо добавляется: «Услышав сие, Илия закрыл лице свое милотью своею, и вышел, и стал у входа в пещеру» (3 Цар. 19:13). После веяния тихого ветра, пророк закрыл лицо свое милотью, потому что он познал, насколько невежество покрывает человека даже в этом тончайшем созерцании истины. Ибо закрывать лицо милотью означает, что ум не желает искать высокого по причине сознания собственной немощи, и не открывает стремительно очи для понимания того, что за его пределами, но почтительно закрывает их перед Тем, Кого не может постигнуть. Делающий так, изображается стоящим у входа в пещеру. Ибо, что есть пещера наша, если не обиталище извращенности, в котором мы все еще удерживаемся по причине ветхости? Но когда мы начинаем постигать нечто из представления о Божестве, мы словно уже стоим у входа в нашу пещеру. Ибо, поскольку мы не можем выйти совершено, но, однако, стремясь к познанию истины, мы уже улавливаем некое веяние свободы. Ибо стоять у входа пещеры, означает начинать восходить к познанию истины, преодолевая преграды нашей извращенности. Поэтому и упоминается, что Израильтяне, когда видели издалека сходящее облако, стояли у входа в шатры свои, потому что те, которые созерцают пришествие Божества, словно уже выходят из обиталища плоти. Человеческий ум, сколько бы ни стремился к добродетели, едва познает пределы внутреннего.

Итак, справедливо говорится: «…и я слышал голос подобно тихому веянию». Но, так как Божественный Промысл являет нам о Себе немногое, но и это вполне открывает нам познание нашей немощи, то, тот, кто слышит голос тихого веяния, должен сказать, что он узнал из услышанного.

Стих 17. «человек праведнее ли Бога? и муж чище ли Творца своего?» (Иов. 4:17).

67. По сравнению с Божественной справедливостью человеческая справедливость несправедливость, потому что и видится она только тогда, когда сияет в темноте, но омрачается, когда выставлена на свет солнца. Мы полагаем, что то, что мы делаем внешне справедливо, но мы не знаем ничего о внутреннем, и мы ослепляемся, когда нам случается быть словно выставленным на солнечный свет. Но, когда мы с грехом пополам познаем внутреннее, мы уже считаем по иному, потому что известно, что насколько сложнее судить в темноте, настолько более обоснованно в яркости света. Ибо, если кто видит свет, тот знает, что думать о темноте. Но кто не имеет понятия о яркости света, тот одобряет тьму вместо света. Хорошо же добавляется: «и муж чище ли Творца своего?». Ибо, как бы кто ни сетовал об ударах, он все же отличен от того, кто порицает правосудие Ударяющего. Ибо муж, который жалуется на удары плетью, считает себя чище своего Создателя; следовательно, он поставляет Его ниже себя, если ропотом опровергает Его суд о себе. Итак, чтобы человек не отваживался осуждать Судию греха, он должен смиренно помышлять о Создателе всего сущего, потому что Тот, Кто чудесно сотворил человека из ничего, не ударяет сотворенного безжалостно. Елифаз узнал это, когда «слышал голос подобно тихому веянию» (Иов. 4:16)[45]. Ибо в созерцании он узнал о величии Бога, и как смиренно должно Его бояться, когда несешь наказание. И тот, кто вкушает высшее, невозмутимо переносит низшее, потому что внутри отчетливо видит, какова цена того, что он совершает снаружи. Ибо тот, кто не знает правил высшей справедливости, справедлив, когда думает о себе плохо; ведь и дерево часто видится прямым, если оно измеряется не по линейке, когда же оно приставляется к линейке, открывается насколько оно искривлено, так, бесспорно, и истинная справедливость обнаруживает то, что одобряет обманутый глаз.

Итак, Елифаз, когда увидел высшее, высказывает строгое суждение о низшем. И хотя он изобличает блаженного Иова несправедливо, однако, он верно описывает природу тварного, по сравнению с Творцом:

Стих 18-19. «Вот, Он и слугам Своим не доверяет и в Ангелах Своих усматривает недостатки: тем более - в обитающих в храминах из брения, которых основание прах, которые истребляются скорее моли» (Иов. 4:18-19).

68. Падение ангелов побуждает людей не доверять своей немощи. Даже если ангельская природа утверждена в созерцании Создателя, и в этом своем созерцании пребывает неизменно, однако, поскольку она сотворена, то сама по себе претерпевает чередование изменчивости. Но изменяться означает переходить от одного состояния к другому, и, следовательно, быть сущностно непостоянным. Ибо всякая вещь настолько стремится становиться иной, насколько она подвержена движениям непостоянства. Одна только непостижимая природа, в своем состоянии не знает движения, и так как она всегда одна и та же, она не знает изменения. Ибо, если бы ангельская сущность была чужда движению изменчивости, будучи созданной Творцом благой, она никоим образом не пала бы с вершины своего блаженства к злым духам. Но Всемогущий Бог сотворил природу высших духов благой, но изменчивой, чтобы те, которые не желают оставаться, могли бы отпадать, а те, которые остаются в служении, вследствие выбора, могли уже пребывать более достойно, и поэтому они стали бы иметь больше чести пред Богом, для того, чтобы желанием неизменного пребывания останавливать движение своей изменчивости. Следовательно, так как ангельская природа сама по себе изменчива, очевидно, что она побеждает эту изменчивость, связывая себя цепями любви к Тому, Кто всегда Один и Тот же. Конечно, мы живем в храминах из брения, потому что мы находимся в телах, сделанных из земли. Видя это, ап. Павел хорошо говорит: «Но сокровище сие мы носим в глиняных сосудах» (2 Кор. 4:7). И снова: «Ибо знаем, что, когда земной наш дом, эта хижина, разрушится, мы имеем от Бога жилище на небесах, дом нерукотворенный, вечный» (2 Кор. 5:1). Прах, как основание, есть сущность плоти. Псалмопевец встревожено замечал это в себе, когда говорил: «Не сокрыты были от Тебя кости мои, когда я созидаем был в тайне, образуем был во глубине утробы» (Пс. 138:15). Моль же появляется от одежды, и, появляясь, портит ту самую одежду, из которой появилась. Плоть же есть своего рода одежда души, но, конечно, эта одежда имеет особую моль, которая рождается от плотского похотения, которым сама и разрушается. Ибо наша плоть как бы испорчена этой собственной молью, поскольку тленная плоть рождает похотение, и посредством этого приводит себя к гибели. Человек словно пожирается молью, когда изнуряется тем, что порождает внутри себя. Это если прямо сказать: «Если тот дух, который не был обременен никакой немощностью плоти, не смог пребыть неизменным, то, как люди легкомысленно думают, что они могут пребывать во благе неизменно, когда плотская немощь, отягощая, сдавливает их, и этим препятствует их пониманию высшего, и они посредством изъяна извращенности, который имеют в себе, ветшают в отношении внутреннего обновления»?

69. Ангелы могут нами пониматься как святые учители, поскольку пророком говорится: «Ибо уста священника должны хранить ведение, и закона ищут от уст его, потому что он вестник Господа Саваофа» (Мал. 2:7). Однако, сколь угодно не была велика добродетель, которой они сияют, она не может быть полностью без порока, ибо пока они шествуют путем соприкосновения с временной жизнью, их шествие неизбежно соприкасается или с нечистотой недозволительных деяний, или с пылью помышлений. И, напротив, в храминах из брения живут те, кто радуются этой обольстительной жизни плоти. Ап. Павел презирает обитание в храминах из брения, когда говорит: «Наше же жительство - на небесах…» (Флп. 3:20). Поэтому сказано: «Вот, Он и слугам Своим не доверяет и в Ангелах Своих усматривает недостатки: тем более - в обитающих в храминах из брения, которых основание прах, которые истребляются скорее моли». Это как если прямо сказать: «Если даже те, кто, возвещая вечное, вооружают себя против временного, не могут пройти путь настоящей жизни без заразительного от него соприкосновения, то что могут выдержать те, кто радуются наслаждению быть в обиталище плоти»? «Он и слугам Своим не доверяет», потому что, когда ум устремляется к возвышенному, то рассеивается в помышлениях о своей плоти; ибо часто дух, в то время как жаждет внутреннего и взирает только на Небеса, внезапно побеждается плотским наслаждением, и, отторгнутый от самого себя, лежит обессиленный, а тот, кто только что радовался тому, что победил в себе немощь, вдруг стонет уязвленный раной. Следовательно, порочность присутствует и в ангелах, поскольку даже те, кто возвещают истину, подчас подвергаются искушению лукавой жизни. Итак, если даже те, кто имеют благочестивые намерения против мира, поражаются его неправдой, то каким ударам будут подвержены те, кто по причине наслаждения немощью, поражаются его стрелой? Они хорошо изображаются подобными изъеденным молью. Моль причиняет нам ущерб, не издавая при этом ни звука. Так и умы нечестивых, поскольку не заботятся рассматривать свои потери, словно невежественные губят свою непорочность. Они в сердце теряют невинность, в устах истину, в плоти воздержание, а так как время проходит, то теряют и саму жизнь. И пока они пленяются желаниями временных забот, они совсем не замечают, что утрачивают все это внутри себя. Следовательно, они словно пожираются молью, так как боль греха претерпевают без звука, и не сознают ущерба, нанесенного их невинности и жизни. Поэтому хорошо добавляется:

Стих 20. «С утра до вечера они распадаются…» (Иов. 4:20)[46].

70. Грешник уничтожается с утра до вечера, в то время как он наносит себе раны совершением несправедливости от начала своей жизни до самого ее конца. Ибо злые всегда, вследствие увеличения лукавства, усиливают против себя удары, которым они подвергаются, чтобы ниспасть в бездну. О них хорошо говорится псалмопевцем: «Мужи кровей и льсти не преполовят дней своих» (Пс. 54:24)[47]. Преполовить дни, бесспорно, означает отделить время жизни, проведенное скверно в похотениях, и обратиться к плачу покаяния, и таким образом, обратить его к благому употреблению. Но злые никогда не преполовят дней своих, потому что они не изменят превратного ума даже в последнее время. Ап. Павел предостерегает против этого, говоря: «дорожа временем, потому что дни лукавы» (Еф. 5:16). Конечно, мы дорожим временем, когда мы восстанавливаем праведную жизнь, которую мы погубили распущенностью.

«…И потому что ни один не понимает, они погибнут на веки» (Иов. 4:20)[48].

71. Очевидно, что ни один из тех, которые уничтожаются с утра до вечера, и ни один из тех, кто погибают, или тех, кто подражают злым нравам погибающих, не понимают этого. Поэтому в другом месте написано: «Праведник умирает, и никто не принимает этого к сердцу; и мужи благочестивые восхищаются от земли, и никто не помыслит, что праведник восхищается от зла» (Ис. 57:1). Следовательно, несправедливые, в то время как ищут одного только временного, не стараются познать лучшие блага, которые ожидают их в вечности; и когда они видят скорбь праведников, то за злые свои дела не допускаются к милосердному воздаянию скорбящему, тем самым они простирают ногу в бездну, так как по своей воле закрывают свои глаза от света понимания. Ибо, обманутые неразумными наслаждениями, в то время как сами видят, что то, что они любят преходяще, они все же не осознают, что становятся чуждыми самим себе и низвергаются к вечному наказанию. Утром может так же обозначаться благополучие, а вечером бедствие этого мира. С утра до вечера злые истребляются, потому что они погибают, веселясь в благополучии, и не выдерживают бедствия, но приводятся им к безумию. Будут ли они считать благополучие средством облегчения от бедствия и заживлением своих ран, вина их с утра до вечера никоим образом не сократится.

72. Но распространение человеческого рода никоим образом не останавливается, чтобы все одновременно вдруг устремились к погибели, т.к. всегда есть некоторые, кто презирают наслаждения настоящей жизни, даже если они находятся у них под рукой. Они понимают, что эти радости являются преходящими, и попирают их из любви к вечности. И когда они делают первый шаг на этом пути рассудительности, далее они идут к высшему более бодрым шагом, так что они не только презирают все временное, поскольку оно быстро проходит, но они и не стремятся прилепляться к этому, даже в том случае, если бы они могли иметь их всегда; они избегают любви к прекрасным созданиям, так как направляют стопы сердца к Создателю этой красоты. Есть же некоторые, любящие блага настоящей жизни, но, однако, они никак не достигнут их: они всеми желаниями жаждут временных вещей, но никак не могут их обрести. Сердце, если я могу так сказать, влечет их к миру, мир же отталкивает их к сердцу. И действительно, часто случается, что сломленные этими своими бедствиями, они приходят в сознание, и возвращенные в самих себя, видят, как бессмысленно то, чего они искали, и тотчас так обращаются против этого глупого желания, что оплакивают его; и насколько более неразумно они трудились в пользу временного, о котором они теперь печалятся, настолько более сильно они теперь желают небесного.

Поэтому после описания злых добавляется:

Стих 21. «Те, которые были оставлены, будут взяты от них…» (Иов. 4:21)[49].

73. Кого мы считаем оставленными, если не презираемых этим миром? В то время как нынешний век избирает сильных для суетной славы, он словно оставляет иных, как совершенно ничтожных и недостойных. Но сказано, что оставленные миром, будут приняты Богом, потому что Он соблагоизволил избрать презираемых этим миром, о чем свидетельствуя, ап. Павел говорит: «…не много из вас мудрых по плоти, не много сильных, не много благородных; но Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых, и немощное мира избрал Бог, чтобы посрамить сильное» (1 Кор. 1:26-27). Это хорошо обозначено в книге Царств египетским отроком, утомившимся в пути, которого Амаликитянин оставил больного на дороге. Царь Давид же нашел его, подкрепил пищей, и сделал проводником своей погони. Он преследовал Амаликитян, застал их врасплох пирующими, и уничтожил полностью (см. 1 Цар. 30:13). Ибо, почему египетский отрок был оставлен Амаликитянином на дороге, если не потому, что любитель настоящего века, покрытый чернотой своего греха, часто оставляется этим самым веком, как только, сраженный несчастьем, останавливается, будучи уже не в силах бежать с ним? Но Давид находит его, как и Искупитель наш истинно крепкой рукой подчас находит презираемого славой мира, и по Своей любви возвращает обратно. Он питает его пищей, ибо ободряет словом мудрости. Избирает его проводником в путешествии, ибо делает его Своим проповедником. И тот, кто не мог следовать за Амаликитянином, становится проводником Давида; тот, кого мир оставил, как недостойного, не только возвращается обратно и принимает в свой ум Бога, но и становится проповедником, то есть ведет Его за собой в сердца других. Очевидно, что с этим проводником Давид находит пирующих Амаликитян, и уничтожает их, потому что Христос с такими проповедниками, которых мир не пожелал иметь попутчиками, уничтожает ликование мира. Итак, поскольку по большей части, Бог избирает тех, кого оставляет мир, справедливо говорится: «Те, которые были оставлены, будут взяты от них…».

«…Они умирают, не достигнув мудрости» (Иов. 4:21).

74. Обыкновение Писания, после того, как упоминается иное, возвращаться к прежде рассматриваемому предмету. Почему прежде упоминает о гибели нечестивых, говоря: «…И потому что ни один не понимает, они погибнут на веки» (Иов. 4:20)[50], и тотчас добавляет об избранных Богом: «Те, которые были оставлены, будут взяты от них…», и далее, что не относится к этим самым избранным: «…Они умирают, не достигнув мудрости». Ибо если они убираются Богом от нечестивых, то каким образом о них говорится, что они умирают, не достигнув мудрости? Несомненно, что это в обыкновении Священного Писания, когда рассказывается о чем-либо, вставлять замечание по иному предмету, а затем вновь возвращаться к тому, что было прежде. Ибо, после того как он сказал: «…И потому что ни один не понимает, они погибнут на веки», в скором времени присовокупляет о жребии избранных, говоря: «Те, которые были оставлены, будут взяты от них…». И снова, направляя взгляд очей на гибель упомянутых уже нечестивых, неожиданно добавляет: «…Они умирают, не достигнув мудрости». Это если сказать: «Те, о которых я сказал, что они погибнут, потому что не понимают, без сомнения умирают, не достигнув мудрости».

Но мы можем лучше показать, что обычно присуще словам святого языка, если мы рассмотрим другой пример, подобный этому. Так ап. Павел, наставляя возлюбленного ученика в устроении Церкви, сказал, чтобы никто не возводился в священные степени беспорядочно: «Рук ни на кого не возлагай поспешно, и не делайся участником в чужих грехах. Храни себя чистым» (1 Тим. 5:22). Далее он, возвращаясь к словам о слабости его тела, говорит: «Впредь пей не одну воду, но употребляй немного вина, ради желудка твоего и частых твоих недугов» (1 Тим. 5:23). И тотчас добавляет: «Грехи некоторых людей явны и прямо ведут к осуждению, а некоторых открываются впоследствии» (1 Тим. 5:24). Итак, как относится к тому, что он запрещал пить воду по слабости, а потом добавил о скрытых и явных грехах некоторых людей, если не так, что он специально вставляет замечание о его слабости, а потом снова возвращается к тому, о чем говорил прежде: «Рук ни на кого не возлагай поспешно, и не делайся участником в чужих грехах…»? Ибо это показывает, с какой тщательностью и заботой, он должен исследовать эти грехи, когда после вставки о тяготах немощи, он прибавил увещание различения того, что в одних грехи становятся явными, в других же скрываются, сказав: «Грехи некоторых людей явны и прямо ведут к осуждению, а некоторых открываются впоследствии». Следовательно, в этом положении ап. Павел не согласуется с теми словами, которые добавил о слабости ап. Тимофея, но в нем он возвращается к тому, что говорил перед этим отступлением, так и в этом месте, где Елифаз говорит об избранных: «Те, которые были оставлены, будут взяты от них…», и тотчас добавив: «…Они умирают, не достигнув мудрости», он возвращается к тому, что приводил выше, говоря: «…И потому что ни один не понимает, они погибнут на веки».

75. Умирают и избранные, и злые, но одни в мудрости, другие в неразумии. Злые потому презирают избранных, что не видят, как они через видимую смерть достигают невидимой жизни. О них хорошо ныне говорится: «…Они умирают, не достигнув мудрости». Это если бы было сказано прямо: «Они стараются всеми силами избежать смерти, но этим они теряют мудрость, и от сетей смерти не спасаются». Если бы они ни намеревались избежать смерти, они могли бы, умирая, обрести жизнь, но они страшатся смерти, которая должна прийти, и потому теряют и жизнь, и мудрость. Праведные же, напротив, умирают в мудрости, потому что совершенно не желают избегать смерти, ибо она следует за нами по правде, и они не стараются удалять ее. Они с душевным спокойствием переносят ее, обращая наказание рода в инструмент добродетели, чтобы получать жизнь посредством того, из-за чего она должна оканчиваться в наказание за первый грех.

Итак, Елифаз справедливо выступил против злых, но, считая и блаженного Иова достойным порицания, он наполнил себя от мудрости надменностью. Поэтому, высказав слова столь великой истины, он добавил слова насмешки:

Глава V.

Стих 1. «Взывай, если есть отвечающий тебе…» (Иов. 5:1)[51].

76. Часто Всемогущий Бог не внемлет мольбе находящегося в бедственном положении, если тот, пребывая в благополучии, презирал Его заповеди. Поэтому написано: «Кто отклоняет ухо свое от слушания закона, того и молитва - мерзость» (Притч. 28:9). Взывать - означает для нас молить Бога смиренной мольбой; а для Бога отвечать - означает подавать исполнение мольбам. Следовательно, он говорит: «Взывай, если есть отвечающий тебе…». Это если сказать прямо: «Сколько бы ты, несчастный, не кричал, ты не имеешь отвечающего тебе Бога, потому что голос не находит в несчастье Того, Кого ум презирал в безмятежности». Так он, высмеивая, добавляет:

«…И к кому из святых обратишься ты?» (Иов. 5:1)[52].

77. Это, если бы он сказал, презирая: «Ты не можешь найти никого из святых, чтобы они в несчастье были помощниками тебе, потому что ты не желал иметь их соучастниками в радости». После осмеяния Иова, он тотчас добавляет к своему рассуждению:

НРАВСТВЕННЫЙ СМЫСЛ

Стих 2. «Так глупца убивает гневливость, и младенца убивает зависть» (Иов. 5:2)[53].

78. Истинно говорит Елифаз, но неистинно на Иова. Вина гнева столь велика, сколько и скверна. Конечно, это суждение было бы верно, если бы не было выдвинуто против мужа столь великого терпения. Но мы обсуждаем то, что говорится, хотя слушатель и отвергает это по своей добродетели для того, чтобы показать, как справедливо было бы то, что предсказывается, если бы не было несправедливо направлено против благословенного Иова, как написано: «…обладая силою, Ты судишь снисходительно…» (Прем. 12:18). Нам должно в высшей степени знать, что всякий раз, когда мы сдерживаем бурные движения души добродетелью кротости, мы пытаемся восстанавливать в себе подобие Создателя. Ибо, когда гнев разрывает тишину ума, последний приходит в замешательство, и, истерзанный и встревоженный, остается в противоречии с самим собой, лишенный внутренней силы подобия.

Мы должны понять, насколько велика вина гнева, из-за которой утрачивается кротость, и, следовательно, повреждается подобие высшего образа. Мудрость теряется посредством гнева, когда больше не замечается то, что должно быть изгнано из сердца, как и написано: «…гнев гнездится в сердце глупых» (Еккл. 7:9). Ибо, когда гнев возбуждением приводит ум в замешательство, он затмевает свет понимания. Сама жизнь теряется из-за гнева, даже если еще кажется, что мудрость сохраняется, как и написано: «Гнев губит и разумныя…» (Притч. 15:1)[54], потому что смущенный дух, конечно, не постигает главного, даже если что-то еще может рассудительно понимать. В гневе оставляется справедливость, как и написано: «ибо гнев человека не творит правды Божией» (Иак. 1:20), потому что взволнованный ум ожесточает суждение собственного размышления, и считает правильным все, что возбуждает ярость. Из-за гнева утрачивается прелесть общественной жизни, как и написано: «Не дружись с гневливым и не сообщайся с человеком вспыльчивым, чтобы не научиться путям его и не навлечь петли на душу твою» (Притч. 22:24-25). А также: «…малодушна же человека кто стерпит?» (Притч. 18:14)[55]. Поэтому тот, кто силой человеческого разума не обуздывает себя, должен жить один, словно зверь. Из-за гнева расстраивается согласие, как написано: «Муж ретивый рождает ссоры. И муж гневливый выкапывает грехи» (Притч. 15:18)[56]. Разумеется, что сердитый человек выкапывает грехи, ибо даже плохих, которых он подстрекает к раздору, он делает еще хуже. Из-за гнева утрачивается свет Истины, как написано: «…солнце да не зайдет во гневе вашем» (Еф. 4:26), потому что, когда гнев окутывает мраком смятения наш ум, Бог скрывает от него луч Своего познания. Из-за гнева изгоняется чистота Святого Духа, о котором, согласно древнему переводу написано: «На ком почиет дух Мой, если не на смиренном и тихом и боящимся слов Моих?» (Ис. 66:2)[57].

Итак, гнев прогоняет тишину ума, он заполняет собой обиталище Святого Духа, и с удалением Его опустошается дух, который быстро приходит к явному безумию и своими внутренними помышлениями разрушается до основания.

79. Ибо от распаления гнева в муках бьется сердце, язык путается, лицо пылает, глаза становятся дикими, так что и друзья перестают узнавать. При этом рот испускает крик, но чувство не знает, что говорит. Следовательно, тот, кто долго одержим им, не знает, что делает. Поэтому часто гнев через чувство воздействует на руки, и так как разум отступает далеко, человек ощущает себя более сильным, дух уже не может сдерживать себя, поскольку приобрел иную силу. Ярость, удерживая внутри плененный ум, как госпожа членов, заставляет их производить во внешнем удары. Иногда же она не использует руки, но обращает язык в стрелу злословия. Извращенный человек порой с мольбами просит гибели брата, и желает, чтобы Бог совершил то, что он сам либо боится сделать, либо стыдится. И получается, что он совершает убийство желанием и словом, даже если удерживает руки от поражения ближнего. Иногда гнев заставляет взволнованный ум проявлять спокойствие, как будто из рассудительности, и не выходит наружу посредством языка, но внутри разгорается еще сильнее, так что при этом всякий гневающийся избегает беседы с ближними, и ничего не говоря, не показывает насколько он враждебен. Ибо, стараясь внутри себя поддержать образ человека рассудительного, эта рассудительность суровости пытается выказать себя через строгий порядок управления. Иногда же, в то время, как взволнованный дух удерживается от привычной речи, впоследствии он совершенно отдаляется от любви к ближним, и со временем на ум приходят более резкие побуждения, и возникают новые поводы, которые раздражают сильнее, и тогда в глазу гневающегося соломинка превращается в бревно, а гнев сменяется ненавистью. Часто гнев, замкнувшись внутри ума, разгорается в тишине еще сильнее, и бесшумно образовывает громкие слова, и ум внушает себе слова, которые ожесточают его, и он, взволнованный, отвечает еще суровей, словно ставя испытание для себя целью. На это царь Соломон намекает, говоря: «…ожидание нечестивых - гнев» (Притч. 11:23). Так получается, что взволнованный дух в тишине воспринимает еще больший шум, и пламя подавляемого гнева изнуряет его еще сильнее. Поэтому некий мудрец прежде нас сказал: «Помышления гневающегося – ядовитое потомство, они пожирают собственную мать – ум»[58].

80. «Так глупца убивает гневливость, и младенца убивает зависть» (Иов. 5:2)[59].

Должно знать, что одних гнев распаляет скорее, но и легче оставляет. Иных же с трудом возбуждает, но дольше удерживает. Ибо, действительно, одни подобны зажженному тростнику, когда они сильно шумят, они словно огонь производящий в нем звук треска. Они быстро порождают огонь, но тотчас сгорают и превращаются в тлеющую золу. Другие же подобны тяжелейшим и крепчайшим деревьям. Они с трудом подхватывают огонь, но, однако, разгоревшись, очень нелегко гасятся, и, поскольку, они более медленно возбуждают себя к резкости, они дольше сохраняют в себе огонь ярости. Но есть и другие люди, которые еще хуже, ибо они охватываются пламенем ярости быстрее, и труднее угашают его. Иные же и возгораются медленно, и гаснут быстро. Конечно, в этих четырех видах, читатель определенно узнает, что последний приближается к идеалу мира в большей степени, чем первый, и что третий превосходит во зле второй. Но какая польза от того, что мы сказали каким образом ярость охватывает ум, если не показываем, как ее должно обуздывать?

81. Обуздывать гнев и отучать от него дух можно двумя способами. Первый состоит в том, что ум, прежде чем начинать делать что-либо, должен взвесить все унижения, которые может претерпеть, и, помышляя о поношениях своего Искупителя, приготовить себя к бедствию. Естественно, тот, кто осмотрительно предусмотрел то, что может случиться, предвидением укрепляет себя. Ибо ничего не предвидящий, настигается бедствием, подобно тому, как спящий подвергается нападению врагов, и неприятель убивает его скорее, потому что поражает не оказывающего сопротивления. Кто по причине беспокойства предчувствует неминуемую беду, тот ожидает вражеского нападения, словно бодрствуя в засаде, и потому энергично готовится к победе, когда враг думает захватить его внезапно. Итак, ум перед началом всяких дел, должен тщательно обдумывать все, что может случиться бедственного, чтобы, размышляя об этом, он всегда был защищен от этого броней терпения, и, чтобы ни приближалось, предвидящий преодолеет терпением, и то, что приближается, будет считать прибылью. Второй способ сохранения кротости состоит в том, чтобы мы, когда видим чужие грехи, помышляли о наших собственных проступках, грехами от которых превосходим других. Разумеется, что мы, созерцая нашу собственную слабость, можем оправдать зло в других. Ибо тот, кто благоговейно помнит, что он, возможно, сделал то, за что должен будет пострадать, терпеливо переносит нанесенную обиду. И, когда в душе вздымается ярость, то словно огонь гасится водой, когда ум вспоминает свою вину, и в стыде воздерживается от греха, вспоминая, что сам часто прегрешал либо против Бога, либо против ближнего.

82. Должно хорошо знать, что один вид гнева происходит от невоздержанности, а другой от ревности. Один рождается от порока, другой от добродетели. Ибо если бы ни один гнев не возникал от добродетели, то ревность Финееса не укротила бы ярости Божественной кары (см. Чис. 25:7-13). И так как священник Илий не имел этого гнева, то он неминуемо возбуждал против себя движения Божественного мщения, поскольку равнодушно относился к порокам сыновей, поэтому против него и возгорелся гнев Вечного Управителя (см. 1 Цар. 1-3). Об этом говорится псалмопевцем: «Гневаясь, не согрешайте…» (Пс. 4:5). Конечно, те, которые желают гневаться исключительно на самих себя, а не на согрешающих ближних, неверно понимают это место. Ибо, если нам предписывается любить ближних как самих себя, то мы должны гневаться на ошибки ближних, как на наши собственные недостатки. Об этом говорится царем Соломоном: «Гнев лучше, чем смех, потому что через печаль лица выпрямляется дух согрешающего» (Еккл. 7:3)[60]. Об этом снова говорит псалмопевец: «Смятеся от ярости око мое…» (Пс. 6:8)[61]. Конечно, гнев, который происходит от порока, ослепляет очи ума, но и гнев, который происходит от ревности, возбуждая ум, рассеивает созерцание, так как оно не может быть воспринято неспокойным сердцем, когда дух сотрясается и справедливой ревностью. Ибо ревность о справедливости вызывает беспокойство ума, затмевает взор его, и он в возбуждении не видит высшего, которое ясно различал, будучи спокойным. Но после он возвращается назад к высшему, от которого он отступил, и не мог видеть до времени. Ревность о справедливости являет горнее обильнее чуть позже в тишине, потому что из-за возбуждения некоторое время скрывала его. И так как ум не видит, он возбуждается, и таким образом он возвышается, чтобы проясниться для видения того, что более истинно: так мазь наносится на глаз немощного, и зрение полностью теряется, но чуть позже он, утратив его на время, вновь обретает его уже уверенно. Возбуждение никогда не сочетается с созерцанием, ибо взволнованный ум не имеет силы видеть то, что с трудом может замечать, будучи спокойным, потому что и луч солнца не различается, когда облака застилают лик Небес, и взволнованный источник не отражает образа смотрящего в него, потому что он подергивается рябью и поэтому искажает изображение, но, будучи спокойным, показывает его в подлинном виде.

83. Но, когда дух возбуждается ревностью, должно всячески заботиться, чтобы гнев, который поднимается как орудие добродетели, не стал властвовать над умом, и не предписывал ему ничего, словно господин, но как служанка, готовая оказывать услуги, должен стоять позади разума, и никоим образом его не опережать. Ибо он тогда сильнее возбуждается против пороков, когда, порабощаясь, служит разуму. Хотя гнев и может возникать от ревности, но, если он неумерен, он побеждает ум, и далее совсем отказывается служить разуму, и бесстыдно настолько себя расширяет, насколько считает добродетелью нетерпимость порока. Поэтому тот, кто возбуждается ревностью о справедливости, прежде всего, должен остерегаться того, чтобы гнев не превратился в господина ума, но, соблюдая время и меру в обличении греха, рассуждением искусно мог ограничивать порывы взволнованного духа, сдерживать ревность, и страстные волнения полагать под власть невозмутимости. Итак, получается, что ревнитель справедливости наказывает других более справедливо, если он сначала становится победителем самого себя. Так как он желает исправлять проступки согрешающих, то прежде чем исправлять их, он должен возрастать в терпении, рассуждать, выходя за пределы своей горячности, и не отступать, возбуждаясь ревностью о справедливости, далеко от самой справедливости. Но, поскольку мы сказали, что даже достойная похвалы ревность о благе затмевает очи ума, справедливо говорится: «Так глупца убивает гневливость…». Это если бы прямо было сказано: «Гнев, происходящий от ревности, смущает мудрых, гнев же, происходящий от порока, убивает глупых, потому что первый ограничивается разумом, второй же неразумно господствует над покоренным умом».

Хорошо же добавляется:

«…И младенца убивает зависть» (Иов. 5:2)[62].

84. Мы не можем не завидовать, если считаем кого-либо лучше нас. Следовательно, младенец есть тот, кто убивается завистью, потому что он сам о себе свидетельствует, что он меньше того, которому завидует. Так лукавый враг из-за зависти овладел первым человеком, ибо этот дух злобы, потерявший Небо, позавидовал человеку, созданному для Неба, и, погибши сам, еще более усугубил свое осуждение погублением человека. Так, если бы Каин не позавидовал Авелю, жертва которого была принята Богом, в то время как его самого отвергнута; то он не решился бы убить брата своего. Следовательно, зависть была зародышем братоубийства; и Каин, видя Авеля превознесенным, а себя униженным, старался каким бы то ни было образом избавиться от него. Так Исав из зависти стремился преследовать родного брата (см. Быт. 25:34; 27:41), потому что утратил благословение первородства, хотя сам и продал его ради вкушения чечевицы, а потом оплакивал, поскольку стал меньше того, которому предшествовал рождением. Так братья из зависти продали Иосифа проходящим Исмаильтянам (см. Быт. 37:27-28), потому что, узнав тайну откровения, они пытались противиться его преуспеянию, чтобы он не стал лучше, чем они. Так Саул преследовал подвластного ему Давида, два раза метнув в него копье (см. 1 Цар. 18:11), т.к. видел, что он с каждым днем возрастает в благоразумии, и опасался, чтобы он не усилился более него.

Итак, тот, которого убивает зависть, есть младенец, потому что, если бы он не ощущал себя меньше, он не печалился бы о благе другого…

85. Древний змей через зависть употребляет и изрыгает свой яд. Необходимо знать, что через грех, который совершается, яд древнего врага проникает в человеческое сердце и бесстыдный змей, испуская заразу злобы, употребляет все свои погибельные средства. Об этом написано: «…завистью диавола вошла в мир смерть…» (Прем. 2:24). Ибо, когда тление зависти повреждает побежденное сердце, даже внешний вид человека показывает, насколько сильно безумие греха пленило человеческий дух. Например, цвет лица приобретает бледность, глаза мрачнеют, ум воспламеняется, руки и ноги холодеют, бешенство зарождается в мыслях и скрежет в зубах. И когда печаль, возрастая, скрывается в тайниках сердца, тогда сознание буравит скрытая язва слепой ненависти. Тогда сердце не желает радоваться ни о чем своем, потому что мука, причиняемая им себе, ранит изнывающий ум, терзая его созерцанием счастья других. И, насколько течение чужого дела приближается к успеху, настолько глубже основание ума разрушается завистью. По мере того, как другие преуспевают, ум впадает в более пагубное состояние, и в своем падении разрушает даже то, что было человеком хорошо исполнено. Поэтому хорошо говорится царем Соломоном: «Кроткое сердце - жизнь для тела, а зависть - гниль для костей» (Притч. 14:30). Что же означает здесь плоть тела, если не слабость и малодушие? И что разумеется под костями, как не дела, в которых есть твердость и сила? Часто бывает, что некоторые, обладающие истинной непорочностью сердца, кажутся слабыми в некоторых своих делах. Другие же перед человеческими глазами совершают великие дела, но внутри они, однако, чахнут от заразы зависти, видя благо других. Следовательно, хорошо говорится: «Кроткое сердце - жизнь для тела», потому что если сохраняется непорочность ума, то люди, даже если внешне слабы, со временем непременно укрепляются. И справедливо добавляется: «зависть - гниль для костей», потому что через порок зависти, пред очами Божьими гибнут даже великие дела. Ибо то, что кости истлевают, означает, что погибают даже великие дела.

86. Но для чего мы все это говорим о зависти, если не сообщим, каким образом она исторгается? Трудно не завидовать, будучи тем, кто жаждет обрести то, что принадлежит другому, и понимающему то, что: чтобы временное ни приобреталось, оно становится настолько менее ценным, насколько распределяется между многими. Зависть потому и терзает ум того, кто этого временного желает. Ибо то, что он так жаждет, другой похищает либо полностью, либо нечто берет от общего количества. Следовательно, тот, кто желает быть совершенно свободным от язвы зависти, должен любить то наследие, которое не ограничивает число сонаследников, которое для всех одно, и для одного все. Оно подается настолько обильно, насколько увеличивается количество принимающих его. Следовательно, ослабление зависти есть возрастающее стремление к внутренней сладости, и полная смерть ее – совершенная любовь к вечности. Ибо ум, когда воздерживается от стремления к вещам, настолько более любит ближнего, насколько менее в его преуспеянии видит ущерб себе. Если человек совершенно воспламеняется любовью к Небесному Отечеству, то, он вполне утверждается в любви к ближнему, без всякой зависти, ибо, когда он не желает ничего земного, тогда уже нет ничего, что бы противоречило его любви к ближнему. Конечно, что есть любовь, если не иной взгляд ума? Если он покрывается пылью земной любви, то вскоре зрение повреждается, и, притупившись, удаляется от видения внутреннего света. Итак, тот, кто любит земное есть младенец, а взрослый тот, кто стремится к вечному. Поэтому: «зависть убивает младенца» может быть понято следующим образом: «Кто еще не обессилел в своих земных желаниях, тот все еще умирает от недуга чумы зависти».



[1] На церковнославянском языке: прежде бо брашен моих воздыхание ми приходит… Синодальный перевод: Вздохи мои предупреждают хлеб мой…

[2] На церковнославянском языке: …слезю же аз одержимь страхом. Синодальный перевод: …и стоны мои льются, как вода,

[3] Нет мне мира, нет покоя, нет отрады: постигло несчастье.

[4] Нет мне мира, нет покоя, нет отрады: постигло несчастье.

[5] Нет мне мира, нет покоя, нет отрады: постигло несчастье.

[6] Рев льва и голос рыкающего умолкает, и зубы скимнов сокрушаются; могучий лев погибает без добычи, и дети львицы рассеиваются.

[7] …уловляет мудрых в лукавстве их.

[8] Он уловляет мудрецов их же лукавством…

[9] Нет мне мира, нет покоя, нет отрады: постигло несчастье.

[10] И отвечал Елифаз Феманитянин и сказал: если попытаемся мы сказать к тебе слово, - не тяжело ли будет тебе?...

[11] На церковнославянском языке: …тяжести же глагол твоих кто стерпит? Синодальный перевод: …Впрочем кто может возбранить слову!

[12] Начало ссоры - как прорыв воды…

[13] Вот, ты наставлял многих и опустившиеся руки поддерживал, падающего восставляли слова твои, и гнущиеся колени ты укреплял.

[14] Богобоязненность твоя не должна ли быть твоею надеждою, и непорочность путей твоих - упованием твоим?

[15] На церковнославянском языке: Видите, како праведный погибе, и никтоже не приемлет сердцем… Синодальный перевод: Праведник умирает, и никто не принимает этого к сердцу…

[16] Ибо время начаться суду с дома Божия…

[17] Как я видал, то оравшие нечестие и сеявшие зло пожинают его; от дуновения Божия погибают и от духа гнева Его исчезают.

[18] На церковнославянском языке: Оскверняются путие его на всяко время: отемлются судбы твоя от лица его: всеми враги своими обладает (Пс. 9:26). Синодальный перевод: Во всякое время пути его гибельны; суды Твои далеки для него; на всех врагов своих он смотрит с пренебрежением (Пс. 9:26).

[19] На церковнославянском языке: …под языком его труд и болезнь (Пс. 9:28). Синодальный перевод: …под языком - его мучение и пагуба (Пс. 9:28).

[20] …ибо Господь долготерпелив.

[21] На церковнославянском языке: Сила львова, глас же львицы, веселие же змиев угасе. Синодальный перевод: Рев льва и голос рыкающего умолкает, и зубы скимнов сокрушаются;

[22] могучий лев погибает без добычи, и дети львицы рассеиваются.

[23] На церковнославянском языке: Сила львова, глас же львицы, веселие же змиев угасе. Синодальный перевод: Рев льва и голос рыкающего умолкает, и зубы скимнов сокрушаются;

[24] На церковнославянском языке: и не ходиша по ней сынове величавых, и не прейде по ней лев. Синодальный перевод: не попирали ее скимны, и не ходил по ней шакал.

[25] могучий лев погибает без добычи, и дети львицы рассеиваются.

[26] И вот, ко мне тайно принеслось слово…

[27] …и ухо мое приняло нечто от него.

[28] …кто не дверью входит во двор овчий, но перелазит инуде, тот вор и разбойник

[29] На церковнославянском языке: Страхом же и гласом нощным, нападающь страх на человеки. Синодальный перевод: Среди размышлений о ночных видениях, когда сон находит на людей,

[30] И дух прошел надо мною; дыбом стали волосы на мне. Он стал, - но я не распознал вида его…

[31] …только облик был пред глазами моими; тихое веяние, - и я слышу голос:

[32] И вот, ко мне тайно принеслось слово,…

[33] …и ухо мое приняло нечто от него.

[34] На церковнославянском языке: Страхом же и гласом нощным… Синодальный перевод: Среди размышлений о ночных видениях…

[35] На церковнославянском языке: …гласом нощным, нападающь страх на человеки. Синодальный перевод: …когда сон находит на людей,

[36] Не хочу же оставить вас, братия, в неведении об умерших…

[37] …и умерших в Иисусе Бог приведет с Ним.

[38] Отрезвитесь, как должно, и не грешите…

[39] Никакой воин не связывает себя делами житейскими, чтобы угодить военачальнику.

[40] И дух прошел надо мною; дыбом стали волосы на мне.

[41] …и пусть они обреют бритвою все тело свое и вымоют одежды свои, и будут чисты;

[42] Он стал, - но я не распознал вида его, …

[43] И дух прошел надо мною; …

[44] …только облик был пред глазами моими; тихое веяние, - и я слышу голос:

[45] …тихое веяние, - и я слышу голос:

[46] Между утром и вечером они распадаются;

[47] …кровожадные и коварные не доживут и до половины дней своих.

[48] …не увидишь, как они вовсе исчезнут.

[49] Не погибают ли с ними и достоинства их?...

[50] …не увидишь, как они вовсе исчезнут.

[51] На церковнославянском языке: Призови же, аще кто тя услышит…

[52] На церковнославянском языке: …или аще кого от святых ангел узриши.

[53] Так, глупца убивает гневливость, и несмысленного губит раздражительность.

[54] Цитата на церковнославянском языке.

[55] Цитата на церковнославянском языке.

[56] Вспыльчивый человек возбуждает раздор, а терпеливый утишает распрю.

[57] На церковнославянском языке: …И на кого воззрю, токмо на кроткаго и молчаливаго и трепещущаго словес моих?

[58] Остается неизвестным, откуда была взята свт. Григорием эта цитата.

[59] Так, глупца убивает гневливость, и несмысленного губит раздражительность.

[60] Сетование лучше смеха; потому что при печали лица сердце делается лучше.

[61] Цитата на церковнославянском языке.

[62] …несмысленного губит раздражительность.

 


 

Добавить комментарий


Какая форма религиозного образования для детей, на Ваш взгляд, необходима?

Loading...

Сегодня

Вторник 17 июля 2018 / 4 июля 2018

Седмица 8-я по Пятидесятнице. Глас шестый.

Память свв.Царственных Мучеников : Царя - Мученика Николая II и иже с ним убиенных. Свт. Андрея, архиеп. Критского (712-726). Прп. Марфы, матери Симеона Дивногорца (551). Прп. Андрея Рублева, иконописца (XV). Новомч. иеромон. Нила (Полтавского) (1918). Сщмч. Димитрия пресвитера (после 1937). Сщмчч. Саввы, еп. Горнокарловацкого, и Георгия пресвитера (1941). Блгв. вел. кн. Андрея Боголюбского (1174). Обретение мощей прп. Евфимия, Суздальского чудотворца (1507). Мчч. Феодота и Феодотии (108). Сщмч. Феодора, еп. Киринейского в Ливии и иже с ним мцц. Киприллы, Арои и Лукии. (310). Галатской иконы Божией Матери. Прп. Тихона, Василия и Никона, Соловецких. Св. Андрея Русского, Каирского. Свт. Доната, еп. Ливийского (Греч.). Св. Аскепия чудотворца (Греч.). Сщмч. Феофила (Греч.). Св. Менигна монаха (Греч.). Сщмч. Феодота (Греч.). Сщмчч. Иннокентия и Савватия и с ними 30-и других в Сирмиме Панонийской (304). Перенесение мощей св. Мартина Милостливого, еп. Торсского (397). Св. Урлиха Аугсбургского и Баварского (973).
Монастыри и храмы УПЦ Десятинный монастырь